Газетные статьи

 

1940-60-е годы

Г.Г.Нейгауз.  "Святослав Рихтер". "Советское искусство", 1946, 11 января.

Сталинская премия: Правда, 1950, 8 марта.

Сталинская премия: Известия, 1950, 8 марта.

 

Г.Г.НЕЙГАУЗ. Интервью после концерта Рихтера в БЗК 9.06.60. "Известия", 11.06.60.


Газетные статьи

 

1970-е годы

В.Горностаева. Святослав Рихтер«Советская культура», 1973, 23 января.

В.Горностаева. Звучит музыка Моцарта. «Советская культура», 1975, 23 мая.

В.Балашов. «Вдохновенный наставник». «Советская культура», 1977,№62.

Цыпин. Баховские программы Святослава Рихтера. «Советская культура», 1978, 28 марта.

Н.Мишина. "Повторить вдохновенье". "Правда", 1978, 16 мая.

Я.Мильштейн. «Советская культура», «Играет Рихтер». 1978, 24 октября.

Ф.Исаев. О Рихтере-человеке. «Советская культура», 1978, 3 ноября.

Л.Крылова. «Святослав Рихтер играет Баха». «Советская Киргизия», 24 мая 1979.

Н.Лазарева. «Играл Рихтер!», «Московский комсомолец», 21 июня 1979.

Фотография. "Советская культура", 1979, 8 июля

 

Святослав Рихтер на родине Моцарта. «Советская культура», 1979, 4 декабря.


 

В.Горностаева. Звучит музыка Моцарта. «Советская культура», 1975, 23 мая.


 

Балашов В. "Вдохновенный наставник". "Советская культура", 1977, № 62





Ф.Исаев.

«Советская культура», 1978, 3 ноября.

 

О Рихтере-человеке

 

Легкая музыка, вокально-инструментальные ансамбли сегодня заполняют не только свободное, но частью и рабочее время миллионов людей, особенно молодежи. Одни видят в новом явлении растущую тягу к прекрасному, другие – падение вкуса. Не будем погружаться в дискуссию об этой тонкой й сложной проблеме. Нам важно другое. Параллельно с этим процессом происходит и другой, менее шумный, но не менее мощный. Ровно, стойко, без малейших спадов и колебаний растет интерес к музыке серьезной. Масса людей, самых разных по всем социальным, образовательным и прочим признакам, жадно тянется к симфонии, фортепианному или скрипичному концерту, к опере, к строгому хоровому пению.

 

Об этом говорит, в частности, громадный интерес, с каким телезрители встречают фильмы и передачи, посвященные выдающимся композиторам, дирижерам и музыкантам нашего времени. Искусство Дмитрия Шостаковича, Георгия Свиридова, Евгения Мравинского, Эмиля Гилельса, Леонида Когана благодаря Центральному телевидению стало ныне достоянием миллионов.

В конце прошлого года мы с большим интересом знакомились с циклом фильмов творческого объединения «Экран» под общим названием «Искусство Святослава Рихтера». Чем глубже раскрывалось перед нами творчество великого музыканта великой Страны, тем больше хотелось узнать о нем самом, о Рихтере-человеке. И вот, как бы идя навстречу зрительскому зову, телевидение предложило нам новый, пятый фильм. Он и называется уже несколько по- другому – «Хроники Святослава Рихтера».

 

– Мы с уверенностью можем сказать,– говорил перед премьерой режиссер Святослав Чекин, – что сняли Святослава Рихтера таким, каков он и есть в действительной жизни, – удивительно обаятельный, остроумный и, несмотря на бытующую легенду о его неприступности и отчужденности, удивительно веселый и контактный.

 

Смелое заявление! Но в данном случае оно оправданно. Режиссер вместе со сценаристом Андреем Золотовым, оператором Николаем Москвитиным и звукооператором Жанной Гисцевой, думается, своей цели добились. Рихтер раскрылся перед нами именно таким, каким они и хотели его показать, – обаятельным и остроумным, веселым и контактным. И в рассказах Евгения Мравинского, Артура Рубинштейна, Глена Гулда, Дитриха Фишер-Дискау, Кирилла Кондрашина, Ренато Гуттузо, Вана Клиберна. И, главное, в той жизни, которую он за этот вечер прожил вместе с нами, мы – дома, а он – на экране. От первых выступлений, первых побед и высокой награды до сегодняшних высот мастерства и славы. Можно лишь добавить, что Рихтер открылся перед нами еще и как человек мудрый, ясно сознающий место большого искусства в нашей жизни.

Наверное, в этом сознании и упрятана пружина его подвижнического труда.

 

Ф.Исаев




 

"Советская культура", 1979, 8 июля



Программа концерта:

27/11/79 – Зальцбург. Mozarteum. Großer Saal.

 

SCHUBERT

Piano Sonata No.15 in C, D.840

 

––––––––––––––––

 

PROKOFIEV

Piano Piece – Legende, Op.12/6

 

Vision Fugitive, Op.22/3 – Allegretto

Vision Fugitive, Op.22/4 – Animato

Vision Fugitive, Op.22/5 – Molto giocoso

Vision Fugitive, Op.22/6 – Con eleganza

Vision Fugitive, Op.22/8 – Commodo

Vision Fugitive, Op.22/9 – Allegretto tranquillo

Vision Fugitive, Op.22/11 – Con vivacita

Vision Fugitive, Op.22/14 – Feroce

Vision Fugitive, Op.22/15 – Inquieto

Vision Fugitive, Op.22/18 – Con una dolce lentezza

 

Piano Piece – Danza, Op.32/1

Piano Piece – Waltz, Op.32/4

 

Piano Piece – The Quarrel, Op.102/3

Piano Piece – Gavotte, Op.95/2

Piano Piece – Autumn Fairy, Op.97/3

Piano Piece – Orientalia, Op.97/6

Piano Piece – Waltz of Cinderella and the Prince, Op.102/1

 

[RACHMANINOFF

Prelude in g–sharp, Op.32/12

 

DEBUSSY

 

Preludes, Book I – No.11 – La danse de Puck]



 

 

Газетные статьи

 

1980-е годы

«В минуту отдыха». Фото А.Саакова. «Литературная газета», 1980, 20 февраля.

 

Я.Мильштейн. «Играет Рихтер». «Советская культура», 1981, 15 мая.

А.Золотов. «Созидание музыки». «Правда», 1981, 21 августа.

Я.Мильштейн. «Картины самой жизни». «Советская культура», 1981, 29 сентября.

 

И.Кадобнова, В.Усачева. «Репетирует Святослав Рихтер»Советская культура», 1982, 23 июля.

 

Традиционный фестиваль. «Правда», 1982, 5 августа.

Рассказывает Рихтер. "Говорит и показывает Москва", 1982, 15 сентября.

Музыку предваряет слово. "Вечерняя Москва", 23 сентября, 1982.

 

«Праздничный фотоконцерт». «Советская культура», 1983, 8 марта.

М.Сосницкая. «В заповедной зоне души»Советская культура», 1983, 29 марта

В.Колосова. «Первые аккорды»Советская культура», 1983, 4 июня

В.Мнацаканов. «Играет Рихтер». «Знамя юности». 1983, 6 июля.

Г.Цыпин. «Гармония и простота». "Советская культура", 1983, 20 сентября.

 

Минский оркестр на «Декабрьских вечерах». «Вечерний Минск», 1984, 10 января.

А.Золотов. «Концерт для дружеского круга». «Советская культура», 1984, 20 марта

 

Г.Цыпин. «Феномен Рихтера». «Советская культура», 1985, 19 марта.

Г.Кухарский. «Слушая Святослава Рихтера». «Известия», 1985, 19 марта.

Н.Коренева. «Музыка высокой правда». «Комсомольская правда», 1985, 20 марта

 

С.Бестужева. «Разговор сердец». Советская культура", 1986, 1 января.

Д.Алексеев. «Кульминация». Советская культура", 1986, 2 января.

«КОРРЬЕРЕ ДЕЛЛА СЕРА», Милан. «Неистовый Святослав Рихтер». «За рубежом», 1986, №22.

М.Бялик. «В сияющей ночи». «Вечерний Ленинград», 1986, 22 июля.

А.Светозаров. «Щедрость». "Московские новости", 1986, 7 декабря

 

«Святослав Рихтер». «Труд», 1987, 1 февраля.

Рихтер беседует с молодыми музыкантами. Фото. Советская культура», 1987, 1 сентября.

 

 В.Чемберджи. «…Каждый день нашей жизни»Советская культура», 1988, 1 января.

И.Алексеева. «Играет Святослав Рихтер». «Советская культура», 1988, 3 сентября.

Япония. «Браво, Рихтер!». «Советская культура», 1988, 7 октября.







 

Традиционный фестиваль. «Правда», 1982, 5 августа.








 

"Советская культура", 20 сентября 1983 г.


 

"Вечерний Минск", 1984, 10 января.









 

"Московские новости", 1986, 7 декабря









 

 

 

Газетные статьи

 

1990-е годы

С.Севанский. Святославу Рихтеру. «Советская культура», 1990, 26 мая.

В. Генде-Роте. «Советская культура», 1990, 4 августа.

Лев Наумов. «Как младенец на руках Мадонны». «Советская культура», 1991, 18 мая.

А.Золотов. Святослав Рихтер играет, и это счастье. "Известия", 1991, 2 мая.

Н.Срижак. Святослав Рихтер: Анданте состенуто. «Смена», Ленинград, 7 мая 1991.

А.Агамиров. Философ великой музыки. "Московские новости" №12, 20-27 марта 1994 г.

С.Кондрашов. Однажды с Рихтером в Нью-Йорке. "Известия", 1997, 7 августа.



 

"Советская культура", 1990, 4 августа.

В.Генде-Роте




Программы концертов:

 

29/04/91 – Ленинград. Эрмитажный театр. Посвящается памяти Анны Ахматовой (100 лет со дня рождения).

Благотворительный концерт в пользу музея Анны Ахматовой.

 

BACH

English Suite No.1 in A, BWV 806

English Suite No.3 in g, BWV 808

French Suite No.6 in E, BWV 817

–––––

BEETHOVEN

Piano Sonata No.32 in c, Op.111

 

-----------------------------------------------------------------------------------------------------

 

30/04/91 – Ленинград. Филармония имени Шостаковича. Малый зал филармонии им. Глинки.

 

BACH

English Suite No.1 in A, BWV 806

English Suite No.3 in g, BWV 808

–––––

English Suite No.4 in F, BWV 809

English Suite No.6 in d, BWV 811

 

 



«Московские новости» №12, 20-27 марта 1994 г.

Анатолий Агамиров

Философ великой музыки

 

У Рихтера лоб Сократа, грустный проникающий взгляд. И одновременно выражение глаз зачастую бывает детски открытым и любопытным. Святослав Теофилович почти никогда не дает интервью, отделываясь одной очень емкой фразой: «Все, что я могу сказать, говорится в моих концертах...» Действительно, концерты Святослава Рихтера выразительны и многозначны донельзя. Жаль только, что в России и особенно в Москве он в последние годы мало играет. Думаю, возрастные причины здесь не главные. Рихтер относится к категории музыкантов, которые остаются артистами до последнего вздоха. Вспомним его великих коллег Владимира Горовца, Артура Рубинштейна, Константина Игумнова. Та же постоянная глубина мысли, неприязнь к профанированию чистой виртуозности и стремление в каждой ноте отыскать единственную истину и сделать ее необратимо прекрасной.

Служение красоте, ее облагораживающему предназначению — вот смысл художественной жизни Святослава Рихтера. Недаром он не только пианист, но и великолепный живописец. Впрочем, его любительские полотна абсолютно профессиональны, а знания в области изобразительного искусства не уступают музыкальным. Иногда он даже говорит, что напрасно погубил в себе живописца в угоду фортепиано. Добавим, что если бы его жизнь сложилась именно так, то музыкальное искусство существенно обеднело бы.

Пианизм Рихтера пережил разные периоды. Первый раз я его услышал сразу после войны, он не чурался виртуозности, но она всегда подчинялась философии исполняемой музыки. Хотя

технически он был оснащен безупречно. Но никогда в игре Рихтера не было примата пианистического блеска над философией великой музыки. Был у него период звуковых, тембральных поисков. Был период игры даже отчасти жестокой, как немецкая средневековая графика. Были длительные периоды благостного философского созерцания. И все это вместе давало и дает потрясающий художественный результат.

Особого внимания заслуживает любовь Рихтера к ансамблевой игре. Я часто слушаю пластинку «Тройного концерта» Бетховена, где Рихтер играет вместе с Ойстрахом и Ростроповичем. С удовольствием возвращаюсь к записям Святослава Теофиловича и Нины Львовны... Циклы романсов Шуберта, Шумана.

Особняком, с точки зрения творческой психологии, стоит его сонатное содружество с Давидом Ойстрахом. Два совершенно разных по художественному излучению и артистическим импульсам таланта, но каким удивительным партнером каждый раз оказывается Святослав Рихтер. Я выражаю робкую надежду, что в нынешнем году он чаще будет радовать нас, особенно на Декабрьских вечерах в Музее изобразительных искусств, где он неподражаем и высокополезен в ансамбле с талантливой молодежью и в интерьере бессмертных произведений искусства. Всяк, кто хоть немного любит музыку, должен отчетливо сознавать, что был и остается современником Святослава Рихтера.



 

Станислав Кондрашов.

"Известия" от 7 августа 1997 года.

 

Однажды с Рихтером в Нью-Йорке.

 

Два майских дня в Нью-Йорке 1965 года я, тогда корреспондент «Известий», видел и слышал Святослава Рихтера, записав по свежим следам свои впечатления. Прошло много лет, и много раз я испытывал магнетизм великого музыканта и великой личности, которую можно определить словами Фета о Тютчеве: «Вот наш патент на благородство». Сейчас, когда Рихтера не стало, разыскал старую запись и подумал, что, может быть, и эти мимолетные штрихи к портрету будут небезынтересны для читателя.

 

19 мая к семи вечера в советское представительство при ООН пригласили послов, дипломатов, нью-йоркскую изысканную публику, представительский рояль настроили, запросив – под Рихтера – дополнительные ассигнования, в середине зала для приемов по обе стороны от рояля расставили кресла. Но в зал пока не пускали, смокинги и длинные платья дам заполнили «предбанник».

Пришел Теннеси Уильямс, странный, ироничный. Заглянул Леопольд Стоковский, седой, подтянутый, элегантный маэстро, в ботинках на высоком каблуке, с серыми замшевыми перчатками в руках. Заглянул и быстро ушел – торопился на репетицию. А Рихтера все не было - его появление хотели оттянуть до появления постпреда Николая Трофимовича Федоренко, занятого на Совете Безопасности. Наконец, не дождавшись Федороенко, послали машину за Рихтером в отель и запустили гостей в зал.

 

И вот зам. постпреда Платон Дмитриевич Морозов по-английски: «Высокочтимые гости, я имею честь представить вам величайшего артиста Советского Союза Святослава Рихтера…»

Морозов и еще один дипломат распахнули створки дверей, стремительно вышел Рихтер, наотмашь поклонился в одну сторону, наотмашь – в другую, окинул взглядом рояль и, напружинившись, стремительно поднял и укрепил крышку. Сел на стеганную кожей скамейку, как бы вытер руку и пальцами, словно полусогнутыми в кулак, извлек первые крохотные звуки.

 

После поклонов публика для него не существовала, он ушел в музыку и вел себя как совершенно одинокий человек. То склонялся над клавиатурой, то выпрямлялся, плечи и фигура гибко ходили, массивный голый череп с отвесным лбом нависал над коротким прямым носом, над глубоко сидящими маленькими глазами. По лицу, подвижному как руки, проходила то боль, то гримаса недоумения, то вдруг, высоко вскинувшись, он раскрывал рот и медленно закрывал его, как рыба на суше, пару раз даже проборматывал что-то.

Перенесясь в другой мир, он передавал его нам, - кому сотую часть, кому десятую, пятую, вторую, и лишь себе – весь. Не знаю, сколько досталось мне. Но и от малой части было так радостно и так горько и думалось: ведь все и про все давно сказано, высоко и прекрасно, даже про Совет Безопасности, обсуждавший в тот вечер интервенцию в Доминиканскую Республику. Все сказано, а мы все только дробим. И лишь гений из дробностей, мелкостей и суеты создает целое и гармоничное, и вот он, Рихтер, послан нам, чтобы напомнить об этом…

 

Всякий раз, кончив играть и откинув руки назад, он вставал, кланялся наотмашь в обе стороны и уходил в распахнутую перед ним дверцу, и снова выходил на аплодисменты. Дипломаты хлопали дружно, но и с оглядкой, «браво» не очень уверенно прозвучало за моей спиной.

Двинулись в другую сторону – к бару и столам. Он появился минут через десять, щурился на похвалы и как-то странно улыбался и колебался. Между гением и безумством – лишь неуловимая грань. Я хотел примерить на нем эту мысль. Он лишь малой частью показывал себя нам, незнакомым людям.

 

Оставив доминиканскую проблему в ооновском небоскребе, пришел Федороенко и сразу же предложил тост за гения, которого даже щедрый на таланты советский народ рождает редко. Пока тост говорился и переводился, гений непроизвольно отодвигался от Федоренко, льня к стене. Я оказался рядом и смотрел сбоку и сзади на его череп, отделенный почти безбровой дугой от носа и глаз, на его мешковатый, тяжелый, видать отечественный фрак, непомерно широкий в плечах (должно быть, для свободы рук), и на скрещенные сзади ладони. Они были красные и широкие (кто-то сказал: как у сталевара), пальцы не то что толстые, но и не тонкие, шевелились. Он рдел и неподдельно смущался, а когда тост был произнесен, обнаружилось, что у него нет стакана, и стоявшая рядом американка передала ему свой, полуотпитый, и он поднял его, подержал и вернул гостье.

Теннеси Уильямс говорил ему, что не слышал ничего подобного. Представлялись дипломаты, а он опять прищуривался и улыбался смущенно, не зная языка и, видимо, не имея охоты разговаривать.

 

Потом подошел и мой черед познакомиться. Рихтер-таки достиг стенки и стоял, прислонившись к ней, с тарелкой, нахваливая пищу. Теперь я видел его спереди. Манишка была голубоватой, без всякого лоска, а белый галстук плохо завязан.

Я спросил, как показалась ему на этих гастролях, первых после 1960 года, Америка. «Милее и симпатичнее» - ответил он.

Помимо музыки, самое сильное его увлечение – живопись. Он ходит по нью-йоркским картинным галереям: Метрополитен-музей, Фрик-гэлери, Гугенхейм. Объяснил, что смотрит за раз лишь пять-шесть картин, зато основательно. Что больше всего нравится в Метрополитен? «Трудно сказать, там много хорошего… Но… Пожалуй, я вам отвечу – «Вид Толедо» Эль Греко. И «Титус» Рембранта там чудесный., ранний Рафаэль, Тициан».

Его антрепренерша Диза Арамовна объяснила, что и в отеле «Стэнхоуп» на Пятой авеню Рихтер остановился, потому что это напротив Метрополитен и рядом с думя другими галереями. Раза по три в день навещает их на полчаса.

 

Позднее, приехав с Сашей Дружининым в отель, на десятом этаже «Стенхоупа» мы застали нового Рихтера. Диза Арамовна собирала «Славочку» на пргулку. Славочка успел сбросить фрак и был в брюках и темно-синей, навыпуск, рубашке. Д.А. заставила его надеть летнее пальтецо, и теперь они разыскивали кепку.

За 50-летним Славочкой нужен был присмотр, как за ребенком. Пестрая спортивная кепка была наконец найдена на полу. И, водрузив ее на свой череп, Славочкак исчез в одиннадцатом часу вечера под слегка накрапывающем дождем…

На следующий день они уезжали в Кливленд. «Для всех мы уезжаем сегодня вечером», - пояснила нам накануне Д.А.

 

Приехав назавтра, чтобы вернуть вырезки из американских газет, которыми нас снабдила Диза Арамовна, мы поймали в холле отеля лишь Энтони, молодого, рыжего, говорящего по-русски англичанина, который присоединился к ним в Лондоне как переводчик. Он сообщил, что Рихтер «гуляет» и что Д.А. тоже где-то пропала. И лишь за час до отправления поезда мне удалось немного поговорить с Рихтером, пока Д.А. наливала ему апельсиновый сок из большой консервной банки. Без желания щегольнуть афоризмом, полуизвинительно, с той же улыбкой, сопровождавшейся мягким жестом руки, Рихтер разъяснил: «Мои интервью – мои концерты».

Ознакомившись с рецензиями, я сказал, что большинство критиков считает, что Рихтер снйчас более велик, чем когда-либо, но некоторые, например из «Нью-Йорк таймс», пишут, что это не тот Рихтер и даже вообще не Рихтер. Что он думает на этот счет?. Он ответил, что иногда выступает иногда более удачно, иногда менее удачно. Что сейчас он в лучшей форме, чем в первые американские гастроли. А вообще восприятие музыки индивидуально, зависит от настроения.

 

Я попросил его порекомендовать какие-либо из его американских записей, но Рихтер устыжено замахал руками. Записи, сделанные в прошлые гастроли (название фирмы он не помнил), - «это позор моей жизни».

«Я был болен, без моего разрешения они выпустили пять пластинок и продают до сих пор».

Д.А. подтвердила, что два-три года Рихтер больно переживал эти «отвратительные записи», но наше Министерство культуры не захотело «конфликтовать» с американцами.

Об Америке он вообще говорил хорошо. «Хорошие приятные люди, но ведь с плохими я и не собираюсь встречаться. Музыкальная аудитория похожа на нашу…»

 

Нужно было ехать. Чемоданы уже вынесли. Такси уже ждало внизу. Присели по русскому обычаю на дорогу. Напоследок Д.А. и Энтони искали мелкие купюры: четыре доллара горничной, четыре – еще кому-то, по два – лифтерам и т.д. Рихтер вынул пятидесятидолларовую бумажку и предложи не мелочиться – пусть сами разделят. Д.А. шикнула на него, он одумался – раздерутся.

Внизу, разменяв деньги у клерка, Д.А. раздавала чаевые. Славочка прощался с лифтерами за руку. Портье держал раскрытой дверцу такси. Усевшись в автомобиль, великий человек помахал мне рукой и, поворачиваясь лицом к заднему стеклу, снова махал, пока таксист выбирался на середину Пятой авеню, Д.А. тоже махала, и я, конечно, махал им вслед. Лишь англичанин Энтони не оборачивался, устав от русских провожаний.

 

Станислав КОНДРАШОВ,

«Известия».


Наталья Журавлева

Мэтр

Записала Наталья Бойко. Опубликовано в газете «Вечерний клуб», 31.07.1999

 

Наталья Дмитриевна Журавлева, как и обещала, рассказывает нам сегодня о Рихтере. Одним поколением старше была сдружившая их московская интеллектуальная элита. Поэт Андрей Вознесенский в своем эссе «Мне четырнадцать лет», описывая традиционное собрание на даче Б. Л. Пастернака в Переделкине, упоминает как раз отца Журавлевой Дмитрия Николаевича: «великий чтец и камертон староарбатской элиты». Здесь же «сухим сиянием ума щурился крохотный, тишайший Генрих Густавович Нейгауз» (учитель Рихтера)... И вот, наконец, — «рассеянный Рихтер, Слава, самый молодой за столом, чуть смежал веки, дегустируя цвета и звуки». Примерно в это время, в первые послевоенные годы, и произошло знакомство юной Натальи Журавлевой с «дядей Славой» Рихтером. Ничем не омраченная дружба продлилась более полувека.

Панибратство на «вы»

Называть его Мэтром - это от меня пошло. Был 66-й год, мы репетировали с Анатолием Васильевичем Эфросом булгаковского «Мольера» в Театре Ленинского комсомола. А там все к Мольеру обращаются: «Мэтр, мэтр». И я как-то после репетиции пришла к Святославу Теофиловичу, и говорю: «Здравствуйте, Мэтр!..» Потом все стали его так звать. Очень удобно. Можно было даже «Мэтрчик» его называть. А с детства я всегда звала его «дядя Слава». Но не при чужих людях.

Меня же он всегда называл «Тутик» - это мое детское домашнее имя. Если же он обращался ко мне «Наташа» - я сразу понимала, что он сердится, и просила прощения даже еще не зная, за что. Он мне говорил «вы», потому что я не могла говорить ему «ты», а у хорошо воспитанных людей не принято обращаться на «ты» к тем, кто с ними на «вы», пусть они даже и моложе на 23 года - как я Святослава Теофиловича.

У меня еще были разные смешные прозвища, которые мне придумывал Святослав Теофилович. Например, Соня. Почему? Из «Дяди Вани»! В 70-м году он возвращался с гастролей из Японии, и я полетела к нему в Хабаровск. И всю обратную дорогу ухаживала за ним: кормила, смотрела, чтоб рубашки чистые были, гладила их. Он и говорит: «Вы за мной ходите, как Соня за дядей Ваней». И потом, в письмах, обращался - «Соня». А подписывался - «Ваш дядя Ваня». Или еще так, например, говорил: «Ну что, Соня, когда мы увидим небо в алмазах»?

Когда я стала помогать ему разбирать архив и отвечать на письма, у меня появилась кличка «Юдифь Алексеевна Водкина-Шлагбаум». Почему Юдифь? Ну вроде как красиво... Алексеевна - потому что в 66-м году родился мой племянник Алеша. Водкина - потому что выпить любила, не как пьяница, конечно, но все-таки. А Шлагбаум - просто так, для баловства, для веселья. Придумщик он был. Он разрешал мне вести себя довольно свободно, потому что не терпел жеманства, раболепства. Но и сам чувствовал себя со мной свободно. Мама моя даже возмущалась: «Как ты себя ведешь со Славой?!! Что за панибратство!» - «Ма-ам, но это же панибратство, которое он разрешает».

Простил

Не терпел халтуры - это было его ругательное слово. Если хотел выразить свое недовольство по отношению к чему-либо, называл это «халтурой». Выражал своего рода брезгливость. Я помню, он играл на панихиде по Стасику Нейгаузу и быстро ушел: не терпел гражданских панихид! И по себе запретил устраивать. Много раз повторял и Нине Львовне, и мне: «Если вы меня не послушаетесь, я вам буду являться». Он тогда с панихиды ушел домой, а я мучалась: как он там один? Прихожу к нему, посидели немножко. И я спрашиваю - просто чтобы что-то сказать:

- «Дядь Слав, вы на панихиде Шопена играли?»

- «Де!-Бю!-Сси!»

Я вся сжалась: все, думаю, этого он мне никогда не простит. А он после долгой паузы: «Только ВЫ можете спутать Шопена и Дебюсси!» Но простил...

Москва стоглавая

В Страстную пятницу мы обычно слушали баховские «Страсти по Матфею» в записи. Тяжелые зеленые шторы задернуты; никаких украшений, цветов, притушенный свет - ну, Страстная пятница же. А в Страстную субботу вечером всегда ездили или пешком шли в церковь. Крестный ход тогда был запрещен почти везде. Мы ходили к церкви в Брюсовом переулке, дожидались, пока из окошка доносилось «Христос воскресе!», потом уходили.

А в Коломенском был крестный ход. Однажды Святослав Теофилович всех нас туда повез. Помню, была и Елена Сергеевна Булгакова, «Маргарита», — он всегда ее только так называл, прямо так к ней и обращался. Очень ею восхищался. Так вот, в Коломенском - высокая-высокая лестница к храму. И когда начался крестный ход - белые платки, все со свечками - папа мой весь затрясся: «Смотри, смотри - «Хованщина», «Хованщина»»!

Я несколько раз гуляла со Святославом Теофиловичем - ну, это, конечно, адов был труд. Часов по шесть-семь гуляли - так он любил пешком ходить. Я все смеялась: «Мэтр, я иду уже не ногами, а только любящим сердцем!»

Он потрясающе знал всю Москву, очень любил ее церкви. Однажды показал церковь на Таганке, за Котельнической высоткой— ту, у которой в солженицынском «Круге первом» сидит ночью гэбэшник, помните? Любил маленькую белую церковь на Трифоновке; на Преображенке, на горочке - слева, если ехать из центра.

Папа рассказывал, как однажды на Пасху, в алтаре храма Святого Николая в Вешняках, один старенький священник, служивший среди других батюшек, все путался. И на него шипели потихоньку. А когда служба закончилась и стали подходить под благословение, Святослав Теофилович первым подошел к этому старичку. Он не выносил унижения - сразу начинал, наоборот, человека почитать

Домашний вернисаж

Вкус у него был высочайший. Живопись любил и знал потрясающе. Много картин в музеях никогда не смотрел. Пять - это максимум. А иногда - одну. Каждый раз выбирал, что именно будет смотреть. Вот, например, мы были в Вене.

- «Завтра пойдем в музей, в ваш зал».

- «Почему в «мой»»?

- «Угадайте»!

И вот мы в этом грандиозном музее; я знаю по книгам, что в нем и Рафаэль, и Тициан, и Рембрандт, и...

- «Тутик, опустите глаза! Не смотрите по сторонам! Не отвлекайтесь»! Держит за руку, ведет. Я не сопротивляюсь, гляжу только в пол. Наконец, останавливаемся.

- «Ну, смотрите»! Я поднимаю голову - Брейгель! И я понимаю, почему зал - «мой». Я ведь читаю со сцены Цветаеву, а у нас дома стоит открытка в рамке - репродукция с брейгелевского «Рождества Христова» - подарок папе от Марины Ивановны с надписью внизу: «Мое место и век. Дмитрию Николаевичу Журавлеву». Мы тогда посмотрели только Брейгеля. Долго смотрели. Потом Мэтр сказал: «Давайте выбирать, кто бы какую картину себе взял». Я выбрала «Несение Креста» - обожаю ее. А он сначала «Вавилонскую башню», а потом: «Нет, я, пожалуй, тоже «Несение Креста».

Когда в Москву привезли Мане, он меня позвал на выставку. Ходим врозь. Встретились у какой-то картины. Он начал мне тихонько высказывать свое впечатление, и вдруг: «Ой, простите, я вам, наверное, мешаю!» Боже, это он-то мне мешает...

А какие выставки он делал у себя дома! Например, подписных офортов Пикассо, которые сам художник ему и подарил на своем семидесятилетии.

А выставки Фалька устраивал, когда это имя еще и называть нельзя было. Дивные. Сам развешивал картины. Была выставка Шухаева (они очень дружили). Елены Ахвледиани. Кето Магалашвили. Димы Краснопевцева - две выставки. Диму в то время у нас знал лишь узкий-узкий круг ценителей. Потом, когда у него уже официальные выставки начались, Дима гордо говорил: «Да не нужны мне никакие выставки. Мои самые лучшие уже были. У Славы».

Для многих эти выставки становились открытием художников. Можно было приводить своих знакомых. Чем больше было народу - тем больше он радовался. Он и сам писал - пастелью. Много и, по-моему, очень хорошо. Но никогда с натуры. Только по памяти.

Оперные собрания

Какие бывали слушанья опер! Боже мой! В записи, конечно, но как все тщательно было подготовлено! Гостей очень обдуманно приглашали - именно тех, кому интересно, кому, как говорится, в коня корм (Рихтеровское выражение). Кто знал ноты - тем давали клавиры и партитуры. И еще Мэтр придумал одну вещь, чтоб легче было следить за содержанием: на аналойчике таком выставлял одну за другой заставки - белые листы бумаги, на которых он заранее крупно-крупно писал, что в данный момент происходит на сцене. А само либретто читалось вслух. Он просил медленно, внятно читать. «Чтоб запомнилось». У нас даже условие было: если я вдруг затороплюсь (а почти всегда я читала), Мэтр рукой себя по коленке начинал слегка, медленно похлопывать - и я сразу спохватывалась.

Самые разные оперы слушали. Моцартовского «Дон Жуана» и вагнеровского «Летучего голландца» с Фишером-Дискау, «Манон Леско» Пуччини с Марией Каллас, «Кавалера роз» Рихарда Штрауса. Самое последнее, что мы вот так слушали - все вагнеровское «Кольцо» под управлением Фуртвенгаера. И новой музыки много слушали - не в смысле модерной, а для нас новой. Например, Бриттена многие впервые так услышали - и «Поворот винта», и «Питера Грай-мса», и «Альберта Херринга». Или оперу Яначека «Катя Кабанова» — это по «Грозе» Островского. Невероятно интересно!

Волшебные горы

Я всегда получала от него то, что я называю подарками. Вот, например, Томас Манн - это мне от него подарок. И Платонов, и Стерн, и «Зибенкэз» Жана Поля Рихтера. Причем он ничего никогда не навязывал - просто начинал взахлеб рассказывать, а интонация такая: как, мол, вы этого не знаете???

Однажды в разговоре о Томасе Манне промелькнуло название «Волшебная гора».

- «Вы читали»? А я наглая девица была:

- «Да, читала. Это новелла, кажется...»

- «Что значит - новелла?! Как вам не стыдно!»

Всё! Вечером я уже читаю «Волшебную гору». Это был сказочный подарок.

А вот Фолкнера он совсем не знал - тут я смогла немножко отдарить. Ему очень понравились «Шум и ярость» и «Осквернитель праха». Однажды попросил: «Принесите мне «По ком звонит колокол» (я ему все уши прожужжала). Прочел: «Нет...» Я ужасно огорчилась за Хемингуэя.

У него были свои пристрастия: Чехов - «Поцелуй», «Холодная кровь», «Страх». Немногие даже помнят эти рассказы, а он их очень любил. Пьесы все, но особенно «Три сестры». Гоголя о-бо-жал! Толстого не очень любил, особенно «Воскресение». Пушкиным восхищался безмерно, всем, и прозой тоже. Боялся «Пиковой дамы»: «О, это опасная вещь!» Ну и, конечно, Пруст - он был так счастлив, когда до конца, целиком прочел «В поисках утраченного времени».

Триумф «Бесприданницы»

Благодаря своим заграничным гастролям Маэстро видал много замечательных фильмов гораздо раньше нас. Он рассказывал о них с восторгом. От него я впервые услышала о Феллини, о Джульетте Мазине. Например, подробно рассказал мне «Дорогу» - он изумительно это делал. И когда я потом смотрела картину, было чувство, что я ее уже видела. И «Орфея» Кокто с Жаном Марэ и Марией Казарес. Он восхищался Пазолини, Висконти, Марлоном Брандо, Жанной Моро, Роми Шнайдер, Трентиньяном. Смотреть фильм было для него очень серьезным занятием - всегда сопереживал происходящему, как ребенок.

А уж видео, кажется, вообще изобрели для Рихтера. Он привозил, привозил, привозил кассеты -и «угощал» близких тем, что сам любил. Помню, мы смотрели дома фильм по роману Жана Жене -очень хороший, с Жанной Моро. Но там было много откровенных сцен. И вот Мэтр мне заявляет:

- «Нет, я не могу это с вами смотреть - мне неловко».

- «Да ладно, дядь Слав, я уже большая девочка, смешно даже! Я уже замужем тащу лет!»

- «Ну, хорошо, — соглашается он, — только в «таких» местах я вам буду глаза закрывать».

Ну, идет-идет фильм, я уже понимаю, что вот-вот должно произойти. И тут теплая лапа мне на глаза - оп! И я сижу и думаю: «Ой, как здорово! Побольше бы «таких» мест...»

Кстати, знаете, какой его самый любимый фильм? «Бесприданница» с Алисовой, Кторовым, Пыжовой и Балихиным. Семнадцать раз видел!

Веселья

Очень любил собирать друзей. На балы или даже на маскарады. Это все шло из детства - мама его и тетя очень артистичные были. У них дома, в Одессе, всегда устраивались веселья. В Москве на моей памяти несколько было. Дивный бал в ноябре 1978 года. Мэтр сам всю программу составил. Там и сольные танцы были, и сам он играл, и Андрей Гаврилов, и пение, и скрипка. Накануне устроили генеральную репетицию, чтоб не нахалтурить, чтоб была «основа для вольной импровизации» (его слова). Стены «залы» в их квартире на Бронной украсили серебряной гофрированной фольгой - сразу стало похоже на какой-нибудь Зимний дворец. В его спальне - фонтан. Одна струйка, но такая красивая. И соловья записали на магнитофон - представляете, еще и соловей щелкал! В кабинете у него устроили восточный буфет, в спальне Нины Львовны - западный.

Начался бал звуком трубы. Восемь пар пошли полонезом. Святослав Теофилович мне - раз! - руку, и мы с ним - следом за всеми. Мэтр со всеми старался потанцевать. Бал был два вечера подряд. На второй пришла Софья Станиславовна Пилявская. Красавица. Мэтр ее очень любил. Она говорит мне своим низким голосом: «Ей, старой ведьме, на погост пора, а она по балам скачет!» - булгаковская фраза. Рихтер приглашает ее на мазурку. «Славочка, я не могу...» Потом ко мне обращается - я ведь ученица ей: «Что же это он меня на мазурку? На полонез надо было, полонезом бы я пошла...»

Мэтр с удовольствием вспоминал и про давние маскарады. Как однажды, например, Ростропович нарядился крокодилом; Митя Терехов, художник, принес живого петуха; а Зоя Богомолец-подруга еще с одесских времен - оделась цыганкой и всем гадала.

Самый знаменитый маскарад Святослава Теофиловича был на его 45-летие 20 марта 1960 года. Мы, помню, готовились дней семь, причем участвовало в подготовке множество людей. Невероятные костюмы были вовсе не обязательны - можно только «домино» и полумаску. Эти маски клеить, вырезать даже бабушку мою засадили. Служить ему все и всегда были готовы.

Из большой «залы» - это было еще в их старой квартире в Брюсовом - все вынесли, оставили только рояли. Народу было! Но поначалу все как-то жались по углам, робели. И тогда моя мама вдруг села к роялю и заиграла вальс. Это мама-то! Она - такая скромная, застенчивая - и чтоб при Рихтере заиграть. Но надо же было как-то начать. И уж дальше понеслось - дым коромыслом!

В самый разгар веселья раздается звонок и входит пара - дама в цилиндре и сером кринолине, таком летящем, роскошном, и господин во фраке, небольшой, довольно плотный, безумно элегантный. В масках, конечно. Они эффектно так прошлись по зале, а мы - э-э-э??? Кто это? Не узнаем! Мэтр счастлив был беспредельно. Так кто, вы думаете, это был? Елена Сергеевна Булгакова и Федор Михайлович Михальский - Филя из «Театрального романа»!

Один из последних маскарадов - встреча нового 1988 года. Без особенных костюмов - только детали. Ну, например, Саша, муж мой, был в венецианском берете с пером. А я - в кокошнике. Мэтр, конечно, себе очень интересный вид придумал. И лицо, и костюм - все было разрисовано такими абстрактными штуками а ля Леже. Танцевали, конечно, без конца, показывали «живые картины». Олег Каган, чудный скрипач, был Рембрандт, а Наташа Гутман, жена его, виолончелистка знаменитая, — Саския: она устроилась у него на коленях с поднятым бокалом. Помните? «Автопортрет с Саскией на коленях».

Мэтр обожал шарады. В одной разыгрывали не помню точно какое слово (кажется, «Горио») - Святослав Теофилович играл Бальзака, а народная артистка Панкова - тетя Таня, как я ее называла - играла дочь, или нет, возлюбленную его, то есть Бальзака. Мэтр сидел в таком халате, она у его ног на полу, а он, развалившись, говорил: «Ах, эти дочки... Что-то надо с ними придумать». Все валялись от хохота.

А однажды Рихтер пришел к нам на Пасху с художницей Еленой Ахвледиани. У нас всегда места было очень мало, вокруг накрытого стола стулья не помещались - и мы клали доску на табуретки. Святослав Теофилович с Еленой Дмитриевной изображали слово «Надсон» - «над» и «сон». Это выглядело так: на стульях доска, под ней лежит «спящий» Рихтер; а она ходила по доске «над» ним.

Полнолуние

Он очень любил вкусно поесть. Обожал картошку - во всех видах. Блины из тертой картошки - деруны - одно из самых любимых блюд. Вообще любил простую еду, которую можно быстро бросить в кастрюльку или на сковородку - и готово. Но в то же время - китайские яйца («гнилые») или устриц. Разные у него были вкусы, разные.

Мне много приходилось ему готовить. Он борщи мои любил, ботвинью. Пюре я научилась делать нежное-нежное, как ему нравилось. И еще компот из вишни - «только чтоб ки-и-ислый...»

Я обожала его кормить. Расскажу вам один эпизод - он до сих пор для меня какой-то особенный. Это было в 1967 году, мы жили тогда на их первой знаменитой даче, на Оке. Нина Львовна с Митей уехали в Москву, а мы остались до следующего утра, решили плыть до Серпухова на пароходике. В ту ночь было полнолуние. Святослав Теофилович учил инвенции Баха. И вот - луна висит над рекой, над нашим домом, а он наверху играет Баха. И эти инвенции звучат в тихом воздухе, невероятно плотном, насыщенном ароматами... А я ему нажарила картошки вареной, на постном масле, с луком, как он любит - полную сковородку. Сижу внизу на ступеньках. Луна. Бах. Благоухание. А я думаю: «Сейчас я буду его кормить...» Я теперь знаю - это было счастье. А тогда не очень-то и понимала.

Записала Наталья Бойко. Опубликовано в газете «Вечерний клуб», 31.07.1999