1970-е

 

 

"О Рихтере. 70-е годы" - из книги “Музыкальное исполнительство”. М.: 1983, “Музыка”. Л. Гаккель. “Пианистический Ленинград, 70-е годы”

 

Л.Е.Гаккель. "Бесценное".

 

1971

"Почему музыка обязательно должна быть вычурной?" Интервью журналу "Шпигель", 20/12/71.

 -----------------

1973

Л.Е.Гаккель. "Для музыки и для людей". Из сборника популярных очерков «Рассказы о музыке и музыкантах», М-Л., Советский Композитор, 1973, с. 124-151 (см. DOCUMENTS/BOOKS).

 

1975

И.С.Козловский. "Гармония". Журнал “Кругозор”, 1975, №5.

 

Г.Коган. «Гордость советского искусства». "Советская музыка", 1975, №7. 

 

О.Сахарова. СВЯТОСЛАВ РИХТЕР. «Огонек», 1975, №14.

 

1976

И.Менухин. "Неоконченное путешествие". (London: Methuen, 1976, pp. 297-99)

 

1977

Я.Мильштейн. «ВЕЛИКИЙ АРТИСТ СОВРЕМЕННОСТИ». «Советская музыка», 1977, №2.

 

1978

Марина Израилевна Нестьева. "Реплика себе". «Советская музыка», 1978, № 9. 

 

1979

 Жак Лейзер. «В традициях Сола Юрока». «Музыкальная жизнь», 1979, №1 (январь).

 


 

1971

«Шпигель», № 52 от 20.12.1971 стр. 114.

 

"Почему музыка обязательно должна быть вычурной?"

 

Советский пианист Святослав Рихтер дал свой первый концерт в Западной Германии.

 

Шпигель: Господин Рихтер, вы впервые выступаете в ФРГ. Почему ранее вы обходили своим вниманием нашу страну?

Рихтер: Были какие-то проблемы с организацией.

 

Может быть, это также проблема отсутствия культурных связей между СССР и Западной Германией?

Рихтер: Но скрипач Давид Ойстрах и виолончелист Мстислав Ростропович все же здесь играли.

 

Вы ездили в Германию в гости, поскольку ваша мать жила недалеко от Штутгарта, неужели вы не думали о возможности дать тут один-два-концерта?

Рихтер: Видите ли, я не думаю о таких вещах – где мне играть. Я думаю, что мне играть. Я не занимаюсь планированием поездок и ненавижу быть связанным планами. Я знаю, что со мной сложно. Мне больше всего понравилось бы, если бы я просто мог сказать: сегодня в двенадцать часов я играю, к примеру, в Бонне, просто потому что у меня есть такое желание. Все это планирование, когда уже за год вперед определено, где ты должен будешь выступать, мне совершенно неинтересно. Прибавьте сюда, что я не летаю самолетом, с концерта на концерт я езжу на машине. И это означает, что я даю меньше концертов, чем другие артисты. В этом году 44, а раньше бывало и по 120 в год.

 

А в том, что публика в Западной Германии должна была так долго вас дожидаться, тоже виновато ваше нежелание вкупе с организационными проблемами?

Рихтер: Да, верно. Однако я очень рад, теперь, когда я уже тут сыграл, что публика оказалась чудесной…

И кроме того, у вас личные связи с Германией.

Рихтер: Да, но это все неважно.

Что ж, может быть. Но надо вспомнить о вашей любви к самому немецкому из всех немецких композиторов. Ведь вы большой поклонник Вагнера?

Рихтер: Да, Вагнер для меня больше, чем музыка. Его произведения – это чудо природы. Мне просто не хватает слов, чтобы это выразить. Это необъяснимо, почему в некоторых пассажах пробирает до дрожи, если брать чисто музыку. Вроде бы ничего особенного не происходит, но у Вагнера это имеет огромный смысл.

В этом и есть магия его музыки.

Рихтер: Да. Лейтмотив меча из «Нибелунгов» довольно-таки прост, но в контексте он действует как гипноз. Я полагаю, что Вагнер многое подслушал у природы. Это не сделанная музыка, его вдохновение подлинное.

Вы как-то раз выступали в качестве дирижера. Вам бы хотелось продирижировать оперой Вагнера?

Рихтер: Не только продирижировать, но и поставить, и больше всего «Тристана и Изольду». Но до этого, вероятно, никогда не дойдет, поскольку нужно делать все на совесть, а для этого у меня нет времени. Я должен много заниматься на рояле, чтобы оставаться в форме. И потом у меня есть еще другая идея, которую я обязательно осуществлю. Я хочу записать на пластинки весь свой репертуар.

Скажите, пожалуйста, сколько произведений насчитывает ваш репертуар?

Рихтер: Ну, подсчета я не веду.

Тогда сколько концертов для фортепиано и оркестра вы играете?

Рихтер: Где-то сорок.

И сколько сольных программ?

Рихтер: Тоже примерно сорок.

То есть, вы собираетесь записать на пластинки все искусство Рихтера, но в то же время, как вы сами когда-то сказали, вы бываете очень недовольны своими записями.

Рихтер: Это верно. Мне очень тяжело даются записи, у меня никогда нет для этого нужного настроения. Вообще существует одна-единственная запись, которая не вызывает у меня возражений: это Концерты Листа с Лондонским симфоническим оркестром и дирижером Кириллом Кондрашиным.

Не означает ли все это, что вы просто связаны договором с одной известной звукозаписывающей компанией?

Рихтер: Я не связан никаким договором..

Неужели? Но вы сотрудничаете с советской фирмой «Мелодия», которая выступала от вашего имени при заключении контракта с немецким «Евродиском».

Рихтер: Ах, как это интересно для артиста!

И как много дисков должно включать ваше собрание?

Рихтер: Что-то около пятидесяти. В Зальцбурге, где я часто делаю записи, у меня есть возможность задержаться и работать дольше. Это значит, что я могу сказать: «А вот сейчас я хочу делать пластинку». Я не так уж жестко ограничен в сроках. Трудности возникают в основном при записи концертов, поскольку я – по разным причинам – не всегда могу работать вместе с теми дирижерами, с которыми мне очень хотелось бы.

С кем из дирижеров вы больше всего любите играть?

Рихтер: У меня нет особых предпочтений. В последнее время мы много вместе играем с молодым итальянским дирижером Рикардо Мути. Раньше в течение долгого времени мы часто играли с Лорином Маазелем. Ну и конечно с советским дирижером Евгением Мравинским. Это наш лучший дирижер.

А с Караяном, говорят, у вас были разногласия по поводу Тройного концерта Бетховена?

Рихтер: Я очень уважаю этого дирижера. Многие считают, что он сейчас сильнейший. Но в Тройном концерте было еще два других солиста – Ойстрах и Ростропович. И все это вместе не очень хорошо. Что явилось самой, наверное, первейшей причиной разногласий, так это то, что мы должны были срочно сделать запись. Мы не могли ничего повторить, чтобы понять, как сыграть лучше. У нас не было возможности для самокритики, что совершенно неестественно.

Правда ли, что скоро состоится ваш дирижерский дебют в Германии? Вы получили приглашение дирижировать оркестром Берлинской филармонии.

Рихтер: Это пока еще неточно. Было бы слишком преждевременно это сейчас обсуждать.

Но вы бы с охотно это сделали?

Рихтер: Если бы у меня было время, то да.

А чем бы вы хотели дирижировать?

Рихтер: Есть так много произведений, которые я люблю.

Например?

Рихтер: «Симфония Доместика» Рихарда Штрауса.

Штраус – это еще одна ваша привязанность? Может быть, наравне с Вагнером?

Рихтер: Нет, многое из написанного им меня совсем не трогает. Но «Симфонию Доместику» я люблю. У меня есть три любимых композитора: Вагнер, Шопен, Дебюсси. Все трое, в некотором роде, выходят за всякие рамки, они совершенно особенные, оригинальные, вне традиций. Но если я называю троих своих любимых композиторов, это не значит, что другими я пренебрегаю.

А вы не забыли упомянуть имя одного современного композитора, которому вы, как известно, симпатизируете? Бенджамин Бриттен. Чем он вас привлекает?

Рихтер: Мне просто нравится его музыка.

Вы даже записали его концерт для фортепиано.

Рихтер: Да, мне это доставило большое удовольствие. Концерт совершенно очаровательный. Я считаю, что он и в опере сделал много интересного. Это по-настоящему большой композитор. Я им искренне восхищаюсь.

С какой уверенностью вы об этом говорите.

Рихтер: Бриттена принято считать сухим и консервативным. Это абсолютная чушь, наоборот, в его музыке есть очарование. Я знаю, что мои слова идут вразрез с устоявшимся мнением о нем. Но возьмите хотя бы его Концерт для фортепиано, который я играю. Это его очень давняя вещь. Но мне она нравится, потому что там есть шарм, она доставляет радость и поднимает настроение. Почему музыка непременно должна быть вычурной, почему? Разная музыка красива по-своему.

Господин Рихтер, вас считают виртуозом в традиционном смысле…

Рихтер: Это не слишком лестное мнение, какое-то поверхностное…

А вас интересует экспериментальная музыка? Могли бы вы себе представить, что однажды сыграете произведение Штокхаузена?

Рихтер: Да, я могу себе это представить. К сожалению, я этого пока не сделал.

Почему?

Рихтер: Все та же проблема – недостаток времени. И иногда бывает, что хочется вообще отвлечься от музыки. Да, я серьезно. Есть одна вещь, которую я люблю даже больше музыки – жизнь.

Кто из молодых советских композиторов вам нравится?

Рихтер: Прокофьев, который, как вы знаете, мне кое-что посвятил. А он вечно молод.

И больше никто для вас специально ничего не написал?

Рихтер: Нет. Среди прочих я выделяю еще одного композитора – Шостаковича. Вообще же композиторов конечно очень много. Даже слишком.

И вам не встречались другие таланты?

Рихтер: Я не общаюсь с композиторами, потому что это опасно: они нагрузят вас своими нотами, которые надо будет рассматривать. У меня уже и так их набралось целый чемодан. И однажды я сказал себе: нет, хватит. Я не стану тратить все свое время на чтение партитур. Я знаю, что по-человечески это отвратительно, эгоистично, но это все в целях самосохранения.

С исполнителями, однако, у вас складываются более добрые отношения…

Рихтер: В сущности нет…

Но вы, например, пригласили для репетиций молодого скрипача по фамилии Каган.

Рихтер: Да, он очень хорош.

Другой советский музыкант, виолончелист Ростропович, до недавнего времени не мог выезжать за пределы Советского Союза. Он написал открытое письмо в защиту писателя Солженицына…

Рихтер: Я не слишком хорошо знаком с обстоятельствами этого дела, чтобы его обсуждать.

Господин Рихтер, вы всегда играете, где хотите?

Рихтер: В Китае – нет.

И вы там уже выступали.

Рихтер: Да, в 1957 году.

Обязаны ли вы давать определенное число концертов в Советском Союзе?

Рихтер: В принципе нет. Чем больше я играю, тем лучше.

Но вскоре вы надолго покидаете Советский Союз и отправляетесь в длительное мировое турне.

Рихтер: Пока это только планы, на самом деле, секретные. Откуда вы узнали?

А вы не могли бы рассказать подробнее? Как долго будет продолжаться поездка?

Рихтер: Это один большой проект, такая поездка, которую артист нечасто может совершить. Это не просто концертное турне в общепринятом смысле, но такое путешествие, которое связано с посещением важнейших культурных центров на разных континентах и их изучением.

Господин Рихтер, большое спасибо за беседу.

 

«Шпигель», № 52 от 20.12.1971 стр. 114

Перевод Ксении Ересько


 

1975

Журнал “Кругозор” (1975, №5).

Иван Семенович Козловский

ГАРМОНИЯ

 

Какое чувство я испытываю к Рихтеру? – Зависть! Но не зависть Сальери. Наоборот, если бы можно было достать корень жизни из глубин моря или отвесных скал, достал бы, чтобы он и подобные ему жили на радость людям.

В детстве он слушал игру своего отца-органиста. Радуясь прекрасному, в то же время видел, что создавать это прекрасное – большой труд. Позже, аккомпанируя певцам на репетициях в оперном театре, осознавал притягательность и сложность их труда. Была и попытка дирижировать. Я помню Большой зал Московской консерватории и несмелые движения Рихтера, в которых, однако, был виден залог будущего могущественного звучания оркестра.. Сегодня у него рояль – оркестр!

С кем сравнить Святослава Рихтера? Не будем искать сравнений в искусстве. Посмотрите на ночное небо. Сколько на нем звезд! А если бы была одна, даже самая прекрасная, было бы печально и одиноко.

Человек стремится познать прекрасное, гармонию. Художник для этого должен остаться наедине с собой. Далеко от Москвы, на берегу Оки, строит Рихтер круглый, без углов, дом, свою “вавилонскую башню”. Как и башня, дом остался недостроенным. Всю свою жизнь, свой труд Рихтер посвятил людям. Своим искусством он дает им ощущение гармонии.

Это может сделать лишь тот художник, талант и сердце которого опалены и радостью и испытаниеми. Откройте ноты Восьмой сонаты Прокофьева, которую Рихтер недавно исполнял. Вторая часть – в ритме танца. Помню, однажды я предложил Сергею Сергеевичу Прокофьеву: “Что, если бы Вы написали музыку, а мы подобрали бы слова?” С необычайной быстротой он дал согласие. К сожалению, запись не состоялась. Но музыку Прокофьев включил в свою Восьмую сонату. Светлая музыка. А написана она человеком, прошедшим испытания.

Гармоничность натуры Рихтера мудро и талантливо развивалась поэтическим просветителем Г.Нейгаузом. И ученик чтит память учителя.

Рихтер любит живопись, устраивает у себя дома выставки, рисует сам, участвует в домашних спектаклях.

Он любит природу и море. Вспоминаю Гурзуф… Домик О.Л. Книппер-Чеховой на берегу бухты. Отменный пловец, Рихтер без маски опускался на дно и застывал так, задумавшись, прислушиваясь к неведомому. Но, садясь за рояль, он начинает повествовать мгновенно. Зная, о чем сказать и – как…

И. Козловский,

Народный артист СССР


Григорий Михайлович Коган

"Советская музыка", 1975, №7.

 

Гордость советского искусства.

 

 Пианистами делаются по-разному. Большинство шло К МУЗЫКЕ ОТ ФОРТЕПИАНО, от ранних и многообещающих успехов в технике игры на этом инструменте. Таким путём шли и те, кто впоследствии развился в незаурядных музыкантов, выдающихся художников-интерпретаторов.

Путь Рихтера был иным. Рассказывают, что в юности в Одессе он менее всего думал о пианистической карьере. Игра на рояле была для него не самоцелью, а средством музицирования. Он увлекался театром, выполнял концертмейстерские обязанности в опере, жадно поглощал всевозможную музыкальную литературу — фортепианную и вокальную, ансамблевую и оркестровую. Лишь позже, в Москве, в классе Г.Нейгауза и, очевидно, под его влиянием, он начал всерьез задумываться о пианистической концертной деятельности.

Он шел К ФОРТЕПИАНО ОТ МУЗЫКИ. Это наложило ясный отпечаток на его игру. Большие пианисты предыдущей эпохи — Падеревский, Зауэр, Бузони, Годовский, Горовиц, Гофман и другие – при всех между ними различиях были влюблены в свой инструмент, в специфику его звучания, в моторную радость беготни и вольтижировки на клавиатуре. Эта влюблённость делала их порой неспособными устоять перед прельстительными соблазнами какого-нибудь чарующего звучания либо пьесы, «аппетитной» лишь в чисто пианистическом отношении. Рихтер не похож на этих прославленных мастеров. Он ценит, конечно, уникальные МУЗЫКАНТСКИЕ возможности фортепиано и технически великолепно владеет ими. Любые трудности моторного порядка преодолеваются им во время исполнения свободно, словно сами собой, «по пути» музыкального высказывания. Его forte энергично, pianissimo деликатно и нежно. Но за всеми этими и многими другими пианистическими качествами не чувствуется той особой, физической радости прикосновения к клавише, которая живёт в пальцевых подушечках «первородных» пианистов; оттого, например, рихтеровские piano и pianissimo звучат ИНОГДА недостаточно «осязаемо», несколько абстрактно. Ибо «предмет» его влюблённости — не фортепиано как таковое, а нечто иное, к чему он одержимо тянется душой ЧЕРЕЗ фортепиано, ПОВЕРХ него: Музыка.

Игра Рихтера — прежде всего игра большого, огромного музыканта, полного безраздельного благоговения перед открывающейся ему, а через его посредство слушателям, музыкой великих ее творцов. Никакого по отношению к ней своеволия, никакой не то что уступки - мысли о таковой ради личной ли прихоти, или вкусов, привычек, пристрастий аудитории, или эффектов, подсказываемых инструментом. Только она, Музыка с большой буквы, всегда отборная, художественно высокая, всегда прямое, без искушающих отклонений проникновение в самую сокровенную её глубь, сокровенную для других, простую и непреложную как истина — для него. Никакого своеволия. Да, и вместе с тем — всё ПО-СВОЕМУ, не так, как у других. По-своему не потому, что не согласился с автором, не из желания «выразить себя», «сделать иначе», а потому, что вглядывается в нотный текст, вслушивается в музыку не добросовестно-безличный «передатчик», а большая личность, неповторимая индивидуальность, мыслящая, чувствующая, слышащая по-своему, так, как никто другой. Индивидуальность живая, всё время растущая, развивающаяся, изменяющаяся.

По-другому играл Рихтер в московских концертах сезона 1974/75 года некоторые из ранее исполнявшихся им произведений - с тем же мастерством и убедительностью, так же благоговейно, но с большей свободой, словно сбрасывая какие-то внутренние оковы, порой ощущавшиеся прежде в его игре.

Репертуар Рихтера огромен: в него входят Бах и Моцарт, Бетховен и Шуберт, Шуман и Шопен, Лист и Брамс, Мусоргский и Римский-Корсаков, Глазунов и Рахманинов, Дебюсси и Скрябин - короче говоря, едва ли не всё значительное, что есть в фортепианной литературе. Все это интерпретируется им поистине замечательно. ОДИНАКОВО замечательно ? Пожалуй, нет. Шопен, например, кажется мне не всегда соприкасающимся с художественной натурой Рихтера; его грандиозному и глубокому Листу порой не хватает ораторского пафоса, игры красок, стремительных accelerando , ЛОМАЮЩИХ метроритмические путы. Зато в музыке нашего времени, в сонатах Прокофьева, в прелюдиях и фугах Шостаковича, он положительно не имеет равных: подразумеваю не только и даже не столько поразительное техническое совершенство рихтеровского исполнения, сколько ГОВОРЯЩУЮ выразительность его пальцев, интонационную содержательность музыкальной речи. И ещё: в произведениях различных авторов, в частности Бетховена, мне хотелось бы особенно отметить незабываемые моменты, когда пианист уже словно не играет, а как бы только истово слушает, созерцает развёртывающееся в тишине явление Музыки, моменты, о которых хочется сказать словами поэта: «Горними тихо летела душа небесами».

Артист, поднимающий слушателей па такую высоту, сам представляет собой несомненное ЯВЛЕНИЕ — не только в масштабе современности, но и за её пределами. И тут, на этой высоте уже теряют всякое значение частности вроде вопроса о большем или меньшем чувственном обаянии рихтеровского звука. Лист в этом отношении, как известно, уступал Тальбергу; однако игра Листа составила эпоху в пианистическом искусстве, слава же Тальберга оказалась непрочной и скоропреходящей.

Немцы с заслуженной гордостью говорят о «трёх великих Б» своей музыки — Бахе, Бетховене и Брамсе. Мы можем с тем же правом говорить о «трёх Р» русского пианизма — Рубинштейне, Рахманинове и Рихтере. Третий из них достойно стоит рядом со своими двумя великими предшественниками, достойно представляет советский пианизм в современном мире и в истории пианистического искусства.


О.Сахарова.

«Огонек», 1975, №14.

 

СВЯТОСЛАВ РИХТЕР

 

В истории искусства есть имена-легенды. У легенды свои законы: ее нельзя подсказать людям. Она не поддается шумной рекламе. Легенда всегда скромна, целомудренна. Потому что легенда – это не только талант и не только работа, но и самопожертвование, и честность. В искусстве героем легенды становится лишь тот, чья жизнь насыщена одним порывом, подчинена одной цели – творчеству...

 

В блистательный ряд избранных вписано имя, ставшее олицетворением всего лучшего, чем славно наше искусство, – пианиста, народного артиста СССР, лауреата Ленинской премии, Героя Социалистического Труда Святослава Рихтера.

 

Его знают все. Для многих его фамилия стала почти нарицательной, она звучит как синоним слова «музыкант». Имя артиста выросло в понятие: в него вкладывается суть исполнительского искусства, суть музыки-откровения.

Если попросить кого-то, кто не раз слушал Рихтера, рассказать, «как он играет», ответ, видимо, будет схож со словами знаменитой арфистки Веры Георгиевны Дуловой: «Говорить об игре Рихтера простыми, обыденными словами нельзя, – они неспособны передать грандиозность чувств, открываемых им в музыке. А выспренность, словесный пафос с игрой Святослава Теофиловича вообще несовместимы. Просто, когда его слушаешь, переходишь в его мир. Бессознательно и с огромным душевным наслаждением открываешь для себя новое в давно привычных, знакомых звуках».

 

Каждый истинный талант – это особый строй чувств, особая гармония, особое ощущение жизни. Искусство, неустанно двигаясь вперед, питается скупыми озарениями их побед, а не валовым сбором выверенного, модного успеха.

 

...Первый концерт для фортепьяно с оркестром Петра Ильича Чайковского. Солирует Святослав Рихтер. Знакомые, даже привычные звуки темы вдруг рождают в вас ощущение скрытой тревоги. Мощные «колокольные» аккорды будто предупреждают: покоя не будет! Не будет довольства от созерцания красот мелодий и виртуозности. Рихтер словно вскрывает главный нерв музыки, все подчиняя ему: клавиатуру, собственные пальцы, палочку дирижера, оркестр, дыхание зала... Все, что творит музыку, становится единым организмом, где рояль – главный голос, голос души. Он вплетается в общую ткань музыки: вот он растворился в ней и вдруг – отринул все: скрипки, валторны, флейты... И тогда в полную силу звука: его глубина, продолженность делают музыкальные образы почти материальными, осязаемыми. Величие и скрытая тревога, мольба и неспешное раздумье, удалое веселье и торжественность гимна – все оказывается неразрывно связанным пианистом в одной общей идее.

 

Вот здесь-то и приходишь к тому непреложному ощущению, что воля исполнителя звучит как олицетворенная воля композитора, будь то Чайковский или Шуберт, Мусоргский или Бетховен. При всей нынешней моде на «собственные видения» самой смелой интерпретацией оказывается точное воплощение авторского замысла.

 

Как-то на одной из встреч в Центральном Доме работников искусств Святослав Теофилович, отвечая на вопросы о принципах его исполнительства, сказал: «Я просто стараюсь играть так, как написано композитором».

 

Сложнее такой простоты в исполнительском искусстве ничего нет. Чтобы прочесть правду большой музыки, надо обладать тем же богатством чувств и дарования, что и ее автор. Святославу Рихтеру это дано, как, пожалуй, никому другому.

 

Может быть, поэтому, когда слушаешь в исполнении Рихтера сочинения Баха и Скрябина, Листа и Рахманинова, противу всякого здравого смысла приходишь к мысли, что великие наши предки писали свою музыку именно для Рихтера: доверие композитора к исполнителю будто оживает в музыке, радуясь освобождению.

 

Недаром и Дмитрия Дмитриевича Шостаковича привлекла дорогая эта черта пианиста. «Мне кажется, что главной задачей, которую ставит себе С. Рихтер, является точное и в то же время творчески-вдохновенное изложение авторского замысла. Этой цели С. Рихтер посвящает весь свой огромный талант, все свое феноменальное мастерство».

 

Талант и мастерство... В какой подчиненности они сосуществуют? Что создает основу признания? Мы теперь много и всерьез говорим о профессионализме художника. О роли и месте профессионализма в процессе творчества. Но не приводит ли это к обеднению отправного импульса в искусстве: одержимости, неотрывной от создания образов? Мастерство Рихтера, о котором говорит Шостакович, – хлеб его таланта. Дар его не мог жить вне колоссальной музыкальной эрудиции, тренированной памяти, – сейчас активный репертуар Святослава Теофиловича обширен, как ни у какого другого исполнителя (при том, что некоторые сочинения исполнялись им единожды). Однако все это копилось – подспудно ли, сознательно ли, но лишь как средство, отнюдь не становясь целью. Думается, что и недюжинные способности Рихтера-живописца – тоже пища для его таланта...

 

Это и есть одержимость творчеством. Кажется, давным-давно она привела молодого музыканта в Москву, в консерваторский класс Генриха Густавовича Нейгауза. Поддерживала в трудные, нерадостные дни. Вела от успеха к успеху, роняла в душу горечь неудовлетворенности, не давая остановиться, застыть. И, кто знает, может быть, святая эта одержимость могла ни разу не поступиться своими принципами.

 

Говорят, любая страсть рождает ответную... Чувство, которое испытывают к Рихтеру любители музыки, – истинная страсть, а не поклонничество, не ажиотаж вокруг кумира. Уже в военные годы студенческие концерты с участием, молодого пианиста собирали слушателей со всей Москвы. Во время выступления Святослава Рихтера на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в 1945 году зрители сидели буквально по трое; на одном стуле. Внезапно посреди выступления погас свет. Но пианист не умолк, а публика не зашумела; прослушивание продолжалось при свете свечи. И когда она вдруг упала вместе с последним аккордом, в замершей темноте зала особенно драгоценной была та тишина между последним звуком музыки и шквалом аплодисментов, которая и есть признание.

Признание Рихтеру приносит каждая новая запись, каждый новый концерт, будь то в зарубежных гастролях или на родине.

 

Не так давно во Франции, в Лионе, концерт Рихтера задержался, на неопределенное время: зрителям сказали, что опаздывает самолет, на котором летел пианист! Кроме этого, выяснилось, что Рихтер нездоров и неизвестно вообще, состоится ли концерт. Полторы тысячи зрителей ждали более часа, когда дирекция зала объявила: только врач, находящийся у Рихтера, скажет, можно ли ем играть. Публика продолжала ждать... Что сказал врач, неизвестно, но Рихтер не обманул ожиданий своих почитателей. Он играл, как всегда, вдохновенно, страстно и правдиво.


 

1976

Иегуди Менухин

Из книги Иегуди Менухина «Неоконченное путешествие». (London: Methuen, 1976, pp. 297-99)

 

Перевод Ксении Ересько 

 

Неоконченное путешествие

 

Музыкальное образование в России имеет много удивительных особенностей. Например, великие виртуозы обязаны передавать свое мастерство молодежи. Единственное известное мне исключение представляет собой Святослав Рихтер, эксцентричность которого не подвластна никаким правилам.

Впервые я встретил Рихтера в Лондоне, когда он и его замечательная жена пришли на ужин к нам домой в Хайгейт. Однако задолго до того, как я или еще кто-то на Западе познакомился с ним, он успел широко здесь прославиться. В первые послевоенные годы другие русские пианисты, бывало, признавались: «Мы лишь бледные тени величайшего среди нас, и этот человек - Рихтер». В тот осенний вечер выдалась чудесная погода, и мы вышли подышать свежим воздухом в наш маленький садик, где я отчаянно пытался его разговорить.

- Итак, вы возвращаетесь в Москву?

- Да.

- Собираетесь выступать?

- О нет! Я никогда не выступаю зимой.

- Значит, будете преподавать?

- Я не преподаю. Я ненавижу преподавание.

- Наверное, на зиму вы предпочитаете уезжать на юг, в Крым?

- Я терпеть не могу Крым.

- Вы часто ходите в театр, в оперу?

- Я никогда никуда не хожу.

- Чем же вы тогда занимаетесь? – спросил я, не зная, что еще предположить.

- Зимую. Летом я готов давать сколько хотите концертов, но зимой я впадаю в спячку.

Он очень оживился, описывая, как это происходит. Как я понял, ему разрешили построить маленький домик на берегу реки недалеко от Москвы, в каком-то особом месте, отведенном для рыбалки. Этот дом, по его словам, имел стены «вот такой толщины» (он широко развел руки) и окна «вот такой ширины» (сделал глазок из большого и указательного пальцев). Дом надежно защищал не только от непогоды, но и от общества людей, ибо там не было дороги, и добраться до дома можно было только на джипе, да и то не всегда. Однако в продолжение вечера, особенно после совместного исполнения Сонаты соль мажор Брамса, все труднее было поверить, что он такой мизантроп, каким хочет себя представить. Поскольку он возвращался из США, Диана спросила его, как ему понравилась страна. Он ответил, что особенно ему понравился Чикаго. Заметив наши изумленные взгляды, он объяснил: «Всякий раз, когда я выходил из гостиницы в Чикаго, у меня было чувство, что может случиться все что угодно». Несколько лет спустя я стал свидетелем случая, который, наверное, пришелся по вкусу Рихтеру, любящему разные неожиданности.

В начале семидесятых годов, мы с Дианой побывали на концерте Давида Ойстраха и Святослава Рихтера в нью-йоркском Карнеги-холл. Исполнение первого произведения, Сонаты №6 ля мажор Бетховена (разумеется, прекрасное) прошло гладко. Затем, в первой части Сонаты ре минор Брамса, какой-то молодой человек, пробежав по проходу, вскочил на сцену и закричал: «Советская Россия ничем не лучше нацистской Германии!»

Музыка прервалась, и Давид Ойстрах покинул сцену, но Рихтер продолжал сидеть за роялем, с интересом разглядывая худого и взвинченного молодого фанатика, громко протестующего против обращения с евреями в Советском Союзе. Об акции, планируемой «Лигой защиты евреев», было известно заранее, но двое-трое полицейских, присутствующих в зале, не смогли ее предотвратить. Один из них, толстяк, увешанный оружием, стал неуклюже пробираться по проходу вслед за нарушителем. Слушатели помогли ему взобраться на сцену, откуда он и вывел этого молодого человека. Ойстрах вернулся, снова зазвучала соната Брамса и дошла до последней части, когда второй молодчик бросился к сцене, но на этот раз публика успела его перехватить.

В антракте мы с Дианой отправились в артистическую. Рихтер встретил нас радостно, но бедный расстроенный Ойстрах сидел на диване без сил, пока его жена, Тамара, хлопотала вокруг: после двух инфарктов подобные потрясения были для него опасны, и она страшно взволновалась.

- Иегуди, - сказал он, глядя на меня с печальной улыбкой, - waren das deine Juden oder meine Juden? Это были твои евреи или мои? – Das waren unsere Juden. Это были наши евреи, - честно ответил я ему.

 

Из книги Иегуди Менухина «Неоконченное путешествие». (London: Methuen, 1976, pp. 297-99)

Перевод Ксении Ересько 

 

1977

Г.Цыпин. «На концертах Маурицио Поллини». «Музыкальная жизнь», 1977, №7 (фрагмент).

 

 

Я вспоминаю исполнение этой музыки Рихтером («Порыв» Шумана – прим. мое) – стремительную, раскаленную добела лавину страстей, всесокрушающий смерч…


 

1978

Марина Израилевна Нестьева.

«Советская музыка», 1978, № 9. 

"Реплика себе".

 

 Святослав Рихтер играет Шуберта. Как раз об этом мне пришлось писать в журнале несколько месяцев назад.* Об этом и вместе с тем совсем о другом. Потому что в концерте, о котором пойдет речь сейчас (2 мая, Большой зал консерватории), было все иначе — другая манера прочтения музыки, другой тип звукоизвлечения, формотворчества.

Куда ушли объективно-сдержанный тон, «отстраненность» лирики, обостренность контрастов, конструктивная четкость в построении цикла, свойственные исполнению пианистом сонат австрийского художника в 50-е и 60-е годы (тогда были сделаны записи этих сочинений)?

В тот майский вечер Рихтер словно воспринял и передал нам феномен Шуберта во всей его глубинной полноте: Шуберта, радующего непосредственностью ребенка, и Шуберта, поражающего мудростью зрелости, Шуберта с ясным взглядом на мир и Шуберта, прошедшего через безысходность отчаяния, Шуберта, поющего и Шуберта декламирующего. Пусть не покажется странным, но все эти пласты возникали в играемой музыке не только последовательно, но и в одновременности, то есть не только улавливались по горизонтали, но как бы постоянно выстраивались в невидимую нематериализованную вертикаль.

На том концерте Рихтер воочию доказал нам, что музыка (в частности, Шуберта вне всякого сомнения) «рождается в простой, безобидной и неоскорбляемой части нашей души... в охране этого родника не участвуют ни добро, ни зло: эта радость жизни находится по ту сторону добра и зла» (М. Пришвин. О поэзии).

Каким теплым и сокровенным тоном было пронизано исполнение медленной музыки, произносимой вполголоса. Она удивляла непосредственностью фразоведения, ажурным плетением поющей фактуры, бесконечно меняющейся и вместе с тем радующей узнаваемостью; то же в быстрой музыке, текущей, подобно говорящему ручейку в знаменитом вокальном цикле композитора, поражавшей бисерностью и отточенностью техники (но тихой, незаметной!), эластичностью, плавностью поэтизированных танцевальных рисунков. Ни одного «открытого» скачка, полное отсутствие «прямых углов» в интонационной графике! Даже forte всегда туттийно, объемно, как в стройно поющем ансамбле.

Надо всем господствовала протяженная линия, ей подчинялись и соотношения верхнего и нижнего голосов, каждый из которых по-своему главный, и ведение фразы, и наполнение crescendo, и смена частей, даже пьес, когда каждая следующая воспринималась и как что-то новое, и как продолжение предыдущей.

Программа концерта, подобно всем составляющим ее номерам, тоже имела в тот вечер признаки открыток разомкнутой формы — казалось, она может длиться бесконечно, и нам хотелось, чтобы она длилась бесконечно.

Рихтер сумел добиться невозможного — каждое мгновение времени он обращал в вечность. Но среди этого праздника духа, чистой парящей мысли, проникнутых богатейшими нюансами состояний, возникали и вполне конкретные жизненные картины, например, в лендлерах, веселящих слух тонким ощущением жанра, колорита, «заводным» ритмом, оркестральной игрой.

И еще одно. Некоторые из современников Шуберта считали, что он сочиняет в сомнамбулическом сне — с такой непринужденной легкостью появлялись на свет его мелодии, пленявшие своей естественно-природной грацией, «непридуманной» новизной. Шуберт обладал редким свойством — не навязывать свою индивидуальность тем, кто воспринимал его музыку, поэтому им и казалось, что прекрасные мелодии возникают помимо воли их создателя.

При всем безусловном совершенстве игры Рихтера (и в образно-эмоциональном смысле, и в области звука, и в техническом отношении, и в структурном плане) на том концерте была совсем неощутимой исполнительская работа с материалом. Музыка творилась будто сама по себе, без воли ее интерпретатора, без вмешательства властной, магически сильной индивидуальности пианиста.

Словно Данте, сопровождаемый Вергилием в глубины небытия, Рихтер, ведомый Шубертом, поднимался в духовную высь. И рождалось ощущение, что пианист играл в том концерте не только Шуберта, здесь чувствовались и его опыт постижения позднего Бетховена, и освоение им звуковой палитры импрессионистов, и проникновение в шопеновские миниатюры, и общение с современной музыкой. Конечно же, вспоминался дуэт пианиста с Д. Фишером-Дискау, уже ранее вдохновенно открывавший нам шубертовские «секреты». И на этот раз думалось, что исполнитель помог нам хоть немного приблизиться к той тайне, которая именуется Шубертом.

*См.: М. Нестьева. Творец лунных лучей и пламени солнца. «Советская музыка», 1978, № 3. Ред.

Опубликовано в журнале «Советская музыка» № 9, 1978 


 

1979

Жак Лейзер. «В традициях Сола Юрока». «Музыкальная жизнь», 1979, №1 (январь).

 

В Варшаве я познакомился в 1960 году с Ген­рихом Нейгаузом. От него я многое узнал о Свя­тославе Рихтере, имя которого тогда еще не пользовалось такой широкой известностью за пределами СССР, как теперь. У меня, правда, были уже его пластинки, но тут возникло неодо­лимое желание услышать артиста в концертном зале. Как раз вскоре, в мае 1960 года, он должен был играть в Хельсинки. Конечно же, я помчался туда! Рихтер очень тепло отнесся ко мне и согла­сился сделать записи для нашей фирмы. В том же году он записал в Лондоне одну из Сонат соч.31 Бетховена и Фантазию Шумана, а затем последовали новые работы. Особенно запомнилась мне пластинка «Рихтер в Италии», сделанная несколь­кими годами позже. Я сопровождал его всю поездку, и мы записывали прямо в залах, при публике.

 

Помню также, как вместе с Рихтером однажды приехал в Байрейт, чтобы послушать «Тангейзе­ра» с Д.Фишером-Дискау. Я был уже хорошо знаком и с тем и другим, и мне выпала честь представить их друг другу после спектакля. Радостно сознавать, что это положило начало многолетней творческой дружбе двух выдающихся артистов.

 

 

Одна из главных моих целей сейчас — устро­ить так, чтобы Святослав Рихтер после десятилет­него перерыва выступил в США. В Америке уже есть целое поколение любителей музыки, кото­рые не слышали одного из величайших пианистов современности. Если бы я смог помочь этим людям услышать Рихтера, я испытал бы огромное удовлетворение.