Газетные статьи 

1992-99-е годы

 

1992

Philippe Pierre. "Une Legende vivante de la musique a L Hulpe". 20/05/92.

 

1993

В 30-й раз во Франции С.Рихтер устроил свои «Музыкальные праздники». «Известия». 30/06/93.

 «Люди и бумаги». РИХТЕР. «Культура», 24/07/93.

БЛАГОТВОРЕНИЕ. «Культура», 31/07/93.

А.Золотов. «Святослав Рихтер открыл выставку из коллекций Морозова и Щукина», «Известия», 01/12/93, №230 (24085).

 

1994

А.Агамиров. Философ великой музыки. "Московские новости" №12, 20-27/03/94.

 

1995

А.Золотов. "Святослав Великий". "Известия", 18/03/95.

 Н.Фохт. Кому Рихтер доверил свою коллекцию.  "Известия", 16/08/95. 

 

1997

С.Кондрашов. Однажды с Рихтером в Нью-Йорке. "Известия", 07/08/97.

 

1999

Наталья Журавлева. "Мэтр".

Записала Наталья Бойко. Опубликовано в газете «Вечерний клуб», 31.07.1999

 


1992

 


 

1993

 

«Культура», 24/07/1993

«Люди и бумаги»

«Секретно»

РИХТЕР

 

ЦК КПСС

Представитель граммофон­ной компании «Колумбия» Уолтер Легг обратился к на­родному артисту РСФСР, пиа­нисту Рихтеру С.Т. с предло­жением организовать в ноябре с.г. в Англии грамзапись ряда музыкальных произведений, исполняемых Рихтером. В ви­де аванса за грамзапись компа­ния обязуется уплатить Рихте­ру 3.000 фунтов стерлингов. Оплату проезда Москва — Лондон — Москва компания берет на себя. Кроме тoгo, фирма предлагает организо­вать в период пребывания Рих­тера в Англии два симфониче­ских концерта с его участием и сольные концерты, с гонора­ром по 200 фунтов стерлингов за каждый.

             Министерство       культуры СССР считает целесообразным принять приглашение компании «Колумбия» и просит раз­решить направить в Англию в ноябре с.г. сроком до 4-х недель Рихтера С.Т. с сопровождающим.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Министр культуры СССР Н.Милайлов. 27 марта 1956 г.

 

«ЦК КПСС

Министерство культуры СССР обратилось с просьбой направить в Англию в ноябре с.г. сроком до одного месяца народного артиста РСФСР пианиста Рихтера С.Т. для концертных выступлений и записи исполнений на граммофонные пластинки. Предложения по этому вопросу поступили от граммофонной компании «Колумбия», которая берет на себя транспортные расходы и обязуется выплатить Рихтеру гонорар по 200 фунтов стерлингов за концерт, выслав предварительно 3000 ф.ст. в виде аванса.

 

Рихтер С.Т., 1915 года рождения, немец, беспартийный, холост, родственников в СССР не имеет. По материалам проверки отец С.Рихтера – Рихтер Теофил Данилович, немец, преподаватель фортепиано в Одесской консерватории и органист в театре оперы и балета, в 1941 году Военным трибуналом Приморской армии был приговорен к расстрелу.

 

Мать С.Рихтера – Рихтер (Москалева) Анна Павловна в период немецкой оккупации проживала в Одессе и, по некоторым данным, при отступлении немцев выехала в Германию вместе с профессором Одесской консерватории Кондратьевым.

По своему значению пианист Рихтер С. несомненно является одним из крупных музыкантов-исполнителей мира. Ряд авторитетных музыкантов считает, что, обладая столь же богатыми техническими возможностями, как и Э.Гилельс, С.Рихтер более содержательно и глубоко раскрывает многие произведения, особенно русских композиторов. По решениям комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС С.Рихтер выезжал в 1954 г. на гастроли в Чехословакию, Венгрию и Польшу.

Выступления Рихтера в Англии имели бы большой успех, однако направление его в капиталистические страны представляется нецелесообразным.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС Д.Поликарпов, зав. сектором отдела Б.Ярустовский.

11 апреля 1956 г.»

На листе резолюции: «Согласиться. П.Поспелов»

И далее: «М.Суслов, А.Аристов, Л.Брежнев, Е Фурцева»

Внизу в правом углу приписка: «Ответ Министерству культуры СССР (т.Михайлову) сообщен: Д.Поликарпов. Б.Ярустовский. 20.IV.56».

 

Второе письмо министра культуры было более пространным. Михайлов пытается убедить, ссылаясь на всевозможные авторитеты [правительственные круги ГДР, огромное значение мероприятия, подчеркивается «благонадежность музыканта» и т.п.]

«Секретно

ЦК КПСС

Прсольство Германской Демократической Республики в СССР еще 25 февраля с.г. направило в Министерство культуры СССР приглашение советскому пианисту С.Рихтеру принять участие в торжествах, проводимых в Цвиккау с 21 по 29 июля с.г. по случаю 100-летия со дня смерти композитора Шумана. В этих торжествах примут участие крупнейшие музыканты ГДР, Западной Германии и Австрии. С концертами выступят также молодые пианисты и певцы, которые получат первые премии на международном конкурсе Шумана, проводимом в Берлине.

Участие в этих торжествах одного из выдающихся совет­ских пианистов, каким является С.Рихтер, будет большим со­бытием в музыкальной жизни ГДР и привлечет к шуманов­ским торжествам, которым придают в ГДР важное значе­ние, большое число музыкаль­ных деятелей других стран.

Учитывая это, Министерство культуры СССР в марте с. г. внесло в ЦК КПСС предложе­ние направить на шуманов­ские торжества пианиста С. Рихтера. Однако решение по этому вопросу не принято.

Во время пребывания в Мо­скве, в апреле с.г. Правитель­ственной делегации Герман­ской Демократической Респуб­лики в связи с заключением Соглашения о культурном со­трудничестве между СССР и ГДР немецкие товарищи вновь ставили вопрос о поездке С.Рихтера на гастроли в ГДР. Такие просьбы поступают от различных организаций и му­зыкальных деятелей Герман­ской Демократической Респуб­лики, которые знают Рихтера, как одного из самых сильных исполнителей произведений Шумана.

 

С 25 мая по 23 июня с.г. С.Рихтер с огромным успехом выступал в Чехословакии во время проведения «Пражской весны». За этот период он дал в Праге, Братиславе, Брно и других городах ряд концер­тов, которые получили блестя­щие отзывы со стороны музы­кальной общественности. Му­зыкальные деятели считают С. Рихтера одним из самых вы­дающихся пианистов в мире.

В период проведения «Пражской весны» в Чехосло­вакию приехали музыканты и деятели культуры из Герман­ской Демократической Рес­публики и от имени министер­ства культуры ГДР вновь об­ратились к Рихтеру с настоя­тельной просьбой приехать на шумановские торжества. Не имея причин для отказа, С.Рихтер ответил, что он поста­рается спланировать свои гастроли так, чтобы удовлетворить их просьбу.

 

Рихтер несколько раз выез­жал на гастроли з Чехослова­кию, Венгрию и Польшу. Ника­ких замечаний по его поведе­нию за рубежом не было. Лю­ди, которые находились вме­сте с Рихтером в командиров­ках, рассказывают о его боль­шей скромности и порядочно­сти.

 

За последнее время сильно возрос интерес мировой музы­кальной общественности к вы­ступлениям С. Рихтера. Почти из всех больших стран мира поступают предложения об ор­ганизации его гастролей на ис­ключительно выгодных (для нас) условиях. Эти предложе­ния известны Рихтеру, так как часто поступают непосредствен­но э его адрес. Причины на­ших отказов на такие предложения являются малоубеди­тельными: мы отказываемся от предложений, ссылаясь на за­нятость или плохое состояние здоровья пианиста, и в то же время направляем его на гаст­роли в Польшу, Венгрию или Чехословакию.

С.Рихтер является челове­ком большой культуры. Он счи­тает, что ему оказывается определенное политическое недоверие и серьезно пережи­вает из-за этого. Сейчас он находится в тяжелом мораль­ном состоянии. 27 июня с.г. должен был состояться его концерт в Малом зале консер­ватории. Рихтер начал играть очень плохо, извинился перед публикой и прервал свое вы­ступление.

Учитывая все это, Министер­ство культуры СССР просит разрешения направить в ГДР в июле с.г. народного арти­ста РСФСР пианиста Рихтера С.Т. для участия в торжествах, проводимых в связи со 100-ле­тием со дня смерти компози­тора Шумана, сроком на две недели, направив с ним сопро­вождающего.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Министр культуры СССР Н. Михайлов. 20 октября 1956 г.»

Но Отдел культуры ЦК ве­дет свое.

 

«ЦК КПСС

Министерство культуры СССР просит разрешить на­править пианиста С.Рихтера в ГДР в связи с проводимыми в г. Цвиккау с 21 по 29 июля с.г. торжествами, посвященными 100-летию со дня смерти ком­позитора Шумана.

Просьба о направлении С. Рихтера в ГДР вносится в связи с неоднократным обращением по этому вопросу ор­ганов культуры, а также руко­водящих работников ГДР в Министерство культуры СССР, По мнению работников куль­туры ГДР участие в шуманов­ских торжествах одного из выдающихся пианистов мира, каким является С. Рихтер, будет большим событием в му­зыкальной жизни ГДР и привлечет к этим торжествам, ко­торым придают в ГДР важное значение, большое число му­зыкальных деятелей других стран. Неоднократные выступ­ления С.Рихтера в Польше, Чехословакии и в Венгрии выз­вали огромный интерес и горячие отклики.

 

Следует, однако, сказать, что направление С. Рихтера в ка­питалистические страны и да­же в ГДР усложняется сле­дующими обстоятельствами:

Отец С.Рихтера (по нацио­нальности немец) в 1941 г. был расстрелян органами гос­безопасности. Мать (русская), по имеющимся данным, пе­реехала в Западную Германию, где проживает в настоящее время. Сам С.Рихтер факти­чески является одиноким, де­тей не имеет; его брак с пе­вицей Н.Дорлиак не зарегистрирован, окружение его не вызывает особого одобрения; ведет замкнутый образ жизни.

 

Органы безопасности заме­чаний в отношении С. Рихтера не имеют. Его гастрольные поездки в страны народной демократии проходили без за­мечаний. Тем не менее, КГБ (т. Бельченко) предложение Министерства культуры о направлении в ГДР С.Рихтера не поддерживает.

Концертные организации и предприниматели многих ка­питалистических стран обра­щаются к Рихтеру с предло­жением организовать его кон­цертные выступления в этих странах. Полагая, что государ­ственные учреждения отно­сятся к нему с недоверием, С.Рихтер за последнее время мало выступает в концертах, находится в нервозном состо­янии, стал играть хуже, а не­давно даже прервал концерт­ное выступление в Малом за­ле консерватории.

Имея в виду изложенное, Отдел культуры ЦК КПСС счи­тает возможным согласиться с предложением Министерства культуры СССР о направлении в ГДР С.Рихтера с тем, одна­ко, условием, чтобы в качест­ве сопровождающего был на­правлен в ГДР один из ответ­ственных работников Управле­ния внешних сношений Мини­стерства культуры СССР.

Просим указаний.

Зам. зав. Отделом культу­ры ЦК КПСС Б.Рюриков, зав. сектором отдела Б.Ярустовский. 6 июля 1956 г.»

 

И указание последовало:

На первой странице в ле­вом верхнем углу мелкими буквами:  «Согласиться. Л.Брежнев». И очень неразбор­чиво, предположительно — Н. Беляев.

В нижнем левом углу при­писка (без подписи):

«Вопрос снят с обсуждения, т.Тарасов о решении вопро­са сообщит т.Кафтанову (зам. министра культуры)».

И далее: «Архив. В. Горбу­нов. 17.VII.56 г.»

Так и не ясно: пустили Рих­тера в Цвиккау или нет (ско­рее всего последнее). Н. А. Михайлов больше по этому поводу не писал. Передал это дело заместителям.

«ЦК КПСС

Посольство СССР в Финлян­дии передало Министерству культуры просьбу финских концертных организаций на­править в первой половине 1957 года на гастроли в Фин­ляндию И.Ойстраха или Л. Ко­гана, Э.Гилельса или С.Рих­тера, М.Ростроповича иди Д.Шафрана, 3.Долуханову или Г.Гаспарян.

Посольство СССР просьбу финских концертных организа­ций поддерживает и ' считает целесообразным организовать в Финляндии гастроли 3-х исполнителей (...) просит разрешения направить в Финлян­дию в первой половине 1957 года солистов С.Рихтера с соп­ровождающим, Д.Шафрана и Г.Гаспарян с сопровождающи­ми и аккомпаниаторами сро­ком на две-три недели.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Зам. министра культуры СССР В. Пахомов. 6 сентября 1956».

«ЦК КПСС

Министерство культуры СССР просит разрешения на­править на гастроли в Финляндию в первой половине 1957 года солистов С.Рихтера, Д.Шафрана и Г.Гаспарян с сопровождающими и акком­паниаторами сроком до 3-х недель.

Отдел культуры ЦК КПСС, поддерживая предложение Министерства культуры СССР о посылке Г. Гаспарян и Д. Шафрана, не считает воз­можным направлять в Фин­ляндию пианиста С. Рихтера.

 

Вопрос о возможности выезда С. Рихтера в капиталистиче­ские страны уже обсуждался и решен был отрицательно. Такого же мнения по этому вопросу придерживается и Комитет Государственной Без­опасности при Совете Минист­ров СССР.

Полагали бы правильным дать указание Министерству культуры СССР представить взамен С.Рихтера другого пи­аниста для поездки в Финлян­дию.

Зам. зав. Отделом культу­ры ЦК КПСС Б. Рюриков, ин­структор отдела А.Шведов. 15 октября 1956 г.»

Вверху на листе резолюция: «Согласиться. П.Поспелов, М.Суслов 15.Х.56 г.»

Внизу: «ЦК КПСС

Ответ сообщаем зам. мини­стра культуры СССР тов. Ле­бедеву П.В.

Зам. зав. Отделом культу­ры ЦК КПСС Б. Рюриков».

«Колумбия артиста менедж­мент инк. 19 октября 1956 г. г-ну В.А.Бони, начальнику отдела Америки Министерст­ва культуры. Куйбышева, 10 Москва, СССР

Уважаемый г-н Бони.

Мне сообщили, что пианист Рихтер в настоящее время гастролирует за пределами Советского Союза и что он уже выступал в Чехословакии и намерен выступить в Анг­лии и Дании. Есть ли возмож­ность организовать его гастро­ли в США в течение 5—6 не­дель по окончании его вы­ступлений в Лондоне. Здесь существует всеобщее мнение, что его выступление пройдет с таким же, если не с боль­шим успехом, как и выступле­ния Гилельса.

Мы готовы организовать гастроли Рихтера на тех же условиях, что и гастроли Ги­лельса и Ойстраха, гаранти­руя ему, в любом случае, возмещение всех его расхо­дов и расходов по поездке со­провождающих его лиц.

Одновременно с Вашим от­ветом на это предложение мы были бы рады услышать от Вас ответ на следующие пред­ложения:

1. Игорь Ойстрах на лето 1957 года (фактически на лю­бое время).

2. Эмиль Гилельс на сезон 1957/1958 годы.

3. Давид Ойстрах на сезон 1957/1958 годы.

Мы также хотели бы напра­вить вам предложение об ор­ганизации в США гастролей Ленинградского симфониче­ского оркестра, как только мы сможем добиться исключения их из-под действия закона об отпечатках пальцев.

С наилучшими пожелания­ми. Искренне Ваш Ф.С.Шанг».

Министерство культуры СССР, как положено, запро­сило Отдел ЦК. Те ответили. И выезжали а США Давид Ойстрах с сыном Игорем, Э. Гилельс. С.Рихтера не пу­стили.



А.Золотов. «Святослав Рихтер открыл выставку из коллекций Морозова и Щукина», «Известия», 01/12/93, №230 (24085).

 

Выставка «От Моне до Пикассо. Морозов и Щукин — российские коллекционеры»,— о ней уже писали «Известия» в связи с экспозицией в немецком городе Эссене и приготовлениями к московской экспозиции,— открылась 29 ноября в Музее изобразительных искусств имени Пушкина на Волхонке. То, что выставка эта — принципиальное событие в художественной жизни и сильный импульс к новым проявлениям мысли об искусстве, условиях его существования и о самой атмосфере, в которой возможна или невозможна жизнь искусства,— для меня несомненно. Но и само открытие выставки благодаря участию в нем Святослава Рихтера стало событием исключительной — символической высоты. Почему? Да потому, что в этом человеке, в этой редкостно гармоничной и грандиозной личности, в этом уникальном художнике нашего века каким-то чудом соединены в естественном величии едва ли ни все качества, присущие высокому искусству нашего века как продолжению бессмертной культуры перетекающих времен. Все собрались в Белом зале музея. Но прежде чем прозвучали достойные речи достойных людей,— зазвучала Музыка от Святослава Рихтера. Он играл Баха (Фантазия С moll, Прелюдия, фуга и Аллегро Es moll) и Бетховена — «Патетическую» сонату... Казалось бы, Бах и Бетховен среди полотен импрессионистов — не самая прямая параллель. Однако Рихтер сотворил в миг своего исполнения такую волшебную атмосферу, в которой полотна импрессионистов, развешанные за мраморными колоннами, обрели некую новую таинственность и красоту, ниспосланную Бахом, и новую — «бетховенскую» взволнованность души, притягивающую не мощью, но пронзительностью переживания... В течение всего декабря в Белом зале Музея на Волхонке будет звучать музыка — уже в тринадцатый раз пройдут здесь концерты знаменитого рихтеровского фестиваля «Декабрьские вечера». Будут исполняться сочинения Дебюсси, Равеля, Прокофьева, Стравинского. Но Бах и Бетховен, осенившие открытие выставки из коллекций Морозова и Щукина,— из собрания Музея изобразительных искусств и Эрмитажа, останутся камертоном живого чувства любви ко всему доброму и деятельному, на что способна душа человека. «Известия» №230 (24085) 01 декабря 1993 г.


 

1994

 

«Московские новости» №12, 20-27 марта 1994 г.

Анатолий Агамиров

Философ великой музыки

 

У Рихтера лоб Сократа, грустный проникающий взгляд. И одновременно выражение глаз зачастую бывает детски открытым и любопытным. Святослав Теофилович почти никогда не дает интервью, отделываясь одной очень емкой фразой: «Все, что я могу сказать, говорится в моих концертах...» Действительно, концерты Святослава Рихтера выразительны и многозначны донельзя. Жаль только, что в России и особенно в Москве он в последние годы мало играет. Думаю, возрастные причины здесь не главные. Рихтер относится к категории музыкантов, которые остаются артистами до последнего вздоха. Вспомним его великих коллег Владимира Горовица, Артура Рубинштейна, Константина Игумнова. Та же постоянная глубина мысли, неприязнь к профанированию чистой виртуозности и стремление в каждой ноте отыскать единственную истину и сделать ее необратимо прекрасной.

Служение красоте, ее облагораживающему предназначению — вот смысл художественной жизни Святослава Рихтера. Недаром он не только пианист, но и великолепный живописец. Впрочем, его любительские полотна абсолютно профессиональны, а знания в области изобразительного искусства не уступают музыкальным. Иногда он даже говорит, что напрасно погубил в себе живописца в угоду фортепиано. Добавим, что если бы его жизнь сложилась именно так, то музыкальное искусство существенно обеднело бы.

Пианизм Рихтера пережил разные периоды. Первый раз я его услышал сразу после войны, он не чурался виртуозности, но она всегда подчинялась философии исполняемой музыки. Хотя

технически он был оснащен безупречно. Но никогда в игре Рихтера не было примата пианистического блеска над философией великой музыки. Был у него период звуковых, тембральных поисков. Был период игры даже отчасти жестокой, как немецкая средневековая графика. Были длительные периоды благостного философского созерцания. И все это вместе давало и дает потрясающий художественный результат.

Особого внимания заслуживает любовь Рихтера к ансамблевой игре. Я часто слушаю пластинку «Тройного концерта» Бетховена, где Рихтер играет вместе с Ойстрахом и Ростроповичем. С удовольствием возвращаюсь к записям Святослава Теофиловича и Нины Львовны... Циклы романсов Шуберта, Шумана.

Особняком, с точки зрения творческой психологии, стоит его сонатное содружество с Давидом Ойстрахом. Два совершенно разных по художественному излучению и артистическим импульсам таланта, но каким удивительным партнером каждый раз оказывается Святослав Рихтер. Я выражаю робкую надежду, что в нынешнем году он чаще будет радовать нас, особенно на Декабрьских вечерах в Музее изобразительных искусств, где он неподражаем и высокополезен в ансамбле с талантливой молодежью и в интерьере бессмертных произведений искусства. Всяк, кто хоть немного любит музыку, должен отчетливо сознавать, что был и остается современником Святослава Рихтера.



 

1995

 

"Известия", 16/08/95

Кому Рихтер доверил свою коллекцию

Николай ФОХТ

 

За кулисами

 

С большим недоверием в народе относятся к слову "запасник". Во-первых, потому, что там скрывают от взора разное искусство, которое, как многие продолжают считать, принадлежит народу. Во-вторых, по аналогии с овощебазами там все должно портиться. В-третьих - из "хранилищ" и "запасников" легко украсть. Недавнее громкое дело с подменой настоящего Флоренского копией в питерском Русском музее подтвердило тревоги: живопись, графика, а также антиквариат - в опасности!

Говорят, прошли те времена, когда коллекционеры сдавали свои сокровища в музеи на хранение - в целях безопасности. Собрание целиком или частями переправляется за границу, где выставляется на аукционы, а то и торгуется на различных монмартах Европы и Америки. Вырученные деньги вкладываются в банк (разумеется, не отечественный), что приносит дивиденды. Купюры - хоть они в каком-то смысле графика, но далеко не произведения искусства - надежно предохраняют от краж малопрофессиональных отечественных воришек и от порчи в хранилищах.

Но есть в Москве совершенно феноменальный музей - эдакий вызов крайнему прагматизму нашего времени. Музей частных коллекций ГМИИ им. Пушкина принимает только дары и при этом систематически пополняется. Вот уж где, наверное, запасники, вот уж где, наверняка, сигнализация!

При ближайшем рассмотрении хранилища Музея личных коллекций не поразили: свет регулируется обычными жалюзи, нормальные, как везде, системы поддержания температуры и влажности. Не заметно у дверей ОМОНА - даже охранников в штатском не наблюдается. Тем не менее фонды музея растут: сегодня - уже более 6000 экспонатов, при том, что выставляется лишь около трехсот. Основу составляет коллекция академика Зильберштейна, представлены произведения искусства известнейших частных собраний России, в том числе, коллекции Святослава Рихтера.

- Для настоящего собирателя его коллекция не просто набор ценных предметов - это неделимое целое, - объясняет феномен музея Алина Логинова, старший научный сотрудник. - Коллекционеры стараются передать свои собрания еще при жизни, потому что для наследников, как правило, вещи сразу начинают измеряться купюрами.

- А кто оценивает стоимость коллекции?

- Никто не оценивает. Зачем знать ее стоимость: музей, по существующему положению, не имеет права продавать свои экспонаты. Потом, ценность произведений со временем меняется. Правда, недавно мы оценили коллекцию стекла и фарфора - только для того, чтобы передать бумагу в правительство: хотим выхлопотать персональную пенсию вдове коллекционера.

- Но стоимость коллекций надо знать хотя бы для того, чтобы страховать музейные ценности. Как они страхуются?

- Никак. В нашей стране музейные ценности вообще не застрахованы Страховка нужна в том случае, если выставка отправляется за рубеж. Однако часто сумма ее бывает занижена: принимающая сторона должна платить за оформление документов процент от этой суммы, поэтому невыгодно, если цифра будет очень большой.

Но откуда доверие коллекционеров к музею, если во многих других именно музейные работники помогают злоумышленникам? По мнению Алины Сергеевны, во-первых, грабителям, в основном, помогает технический персонал - милиционеры, пожарники, но не хранители. Во-вторых, в музейное дело пришли люди, не имеющие к нему никакого отношения. Алина Логинова рассказала, как в кашинском музее директором назначили бывшую комсомольскую деятельницу. Первым делом та, используя сноровку и предприимчивость, сделала бусы из речного жемчуга, осыпавшегося с оклада иконы. То есть, при желании из собственного музея украсть легче, чем из банка - было бы желание. С другой стороны, особое, можно сказать, трепетное отношение к музейным реликвиям бывает надежнее электронных засовов и самой чувствительной сигнализации.

Всякие разговоры о "запасниках" и "тайниках" Алина Логинова объясняет разновидностью "народной эротики": то, что происходит за закрытой дверью и что нельзя подсмотреть в замочную скважину, безусловно, объявляется предосудительным. Да, действительно, в хранилищах музея лежат рисунки Репина и Врубеля.

- Дело в том, что значительная часть наших экспонатов - графика. По технологии, мы имеем право выставлять их только два месяца, а после этого - 12 месяцев работы должны находиться в спецрежиме хранилища. Поэтому лежат в запасниках работы вполне законно, без злого умысла, - объясняет Алина Сергеевна.

Один из последних даров музею - графика старейшего русского художника Татьяны Мавриной. Татьяна Алексеевна - живой классик. Она видела расцвет русского авангарда 20-х, входила в объединение художников-графиков "13", ее иллюстрации известны во всем мире. Маврина подарила музею самые знаменитые работы.

Причина недоверия к архивам, хранилищам, запасникам, кроме всего прочего, и в том, что, выглядывая из суматошной реальности и пошлости быта, мы по-детски завидуем остановленному тут времени. Завидуем тому, что здесь слова не меняют своего значения, и самые бесценные вещи не стоят ни копейки. Мы дошли до того, что бескорыстные поступки, благородные жесты вызывают недоверие, подозрение и, следуя жанру "народной эротики", - зависть.

Известно, что в любом музее экспозиция - надводная часть айсберга, остальное сокрыто надежно в запасниках. В диспропорции есть тайная целесообразность - радоваться надо тому, что музеи, как айсберги, против видимых законов физики держатся на плаву.


 

1997

 

Станислав Кондрашов.

"Известия", 07/08/97.

 

Однажды с Рихтером в Нью-Йорке.

 

Два майских дня в Нью-Йорке 1965 года я, тогда корреспондент «Известий», видел и слышал Святослава Рихтера, записав по свежим следам свои впечатления. Прошло много лет, и много раз я испытывал магнетизм великого музыканта и великой личности, которую можно определить словами Фета о Тютчеве: «Вот наш патент на благородство». Сейчас, когда Рихтера не стало, разыскал старую запись и подумал, что, может быть, и эти мимолетные штрихи к портрету будут небезынтересны для читателя.

 

19 мая к семи вечера в советское представительство при ООН пригласили послов, дипломатов, нью-йоркскую изысканную публику, представительский рояль настроили, запросив – под Рихтера – дополнительные ассигнования, в середине зала для приемов по обе стороны от рояля расставили кресла. Но в зал пока не пускали, смокинги и длинные платья дам заполнили «предбанник».

Пришел Теннеси Уильямс, странный, ироничный. Заглянул Леопольд Стоковский, седой, подтянутый, элегантный маэстро, в ботинках на высоком каблуке, с серыми замшевыми перчатками в руках. Заглянул и быстро ушел – торопился на репетицию. А Рихтера все не было - его появление хотели оттянуть до появления постпреда Николая Трофимовича Федоренко, занятого на Совете Безопасности. Наконец, не дождавшись Федороенко, послали машину за Рихтером в отель и запустили гостей в зал.

 

И вот зам. постпреда Платон Дмитриевич Морозов по-английски: «Высокочтимые гости, я имею честь представить вам величайшего артиста Советского Союза Святослава Рихтера…»

Морозов и еще один дипломат распахнули створки дверей, стремительно вышел Рихтер, наотмашь поклонился в одну сторону, наотмашь – в другую, окинул взглядом рояль и, напружинившись, стремительно поднял и укрепил крышку. Сел на стеганную кожей скамейку, как бы вытер руку и пальцами, словно полусогнутыми в кулак, извлек первые крохотные звуки.

 

После поклонов публика для него не существовала, он ушел в музыку и вел себя как совершенно одинокий человек. То склонялся над клавиатурой, то выпрямлялся, плечи и фигура гибко ходили, массивный голый череп с отвесным лбом нависал над коротким прямым носом, над глубоко сидящими маленькими глазами. По лицу, подвижному как руки, проходила то боль, то гримаса недоумения, то вдруг, высоко вскинувшись, он раскрывал рот и медленно закрывал его, как рыба на суше, пару раз даже проборматывал что-то.

Перенесясь в другой мир, он передавал его нам, - кому сотую часть, кому десятую, пятую, вторую, и лишь себе – весь. Не знаю, сколько досталось мне. Но и от малой части было так радостно и так горько и думалось: ведь все и про все давно сказано, высоко и прекрасно, даже про Совет Безопасности, обсуждавший в тот вечер интервенцию в Доминиканскую Республику. Все сказано, а мы все только дробим. И лишь гений из дробностей, мелкостей и суеты создает целое и гармоничное, и вот он, Рихтер, послан нам, чтобы напомнить об этом…

 

Всякий раз, кончив играть и откинув руки назад, он вставал, кланялся наотмашь в обе стороны и уходил в распахнутую перед ним дверцу, и снова выходил на аплодисменты. Дипломаты хлопали дружно, но и с оглядкой, «браво» не очень уверенно прозвучало за моей спиной.

Двинулись в другую сторону – к бару и столам. Он появился минут через десять, щурился на похвалы и как-то странно улыбался и колебался. Между гением и безумством – лишь неуловимая грань. Я хотел примерить на нем эту мысль. Он лишь малой частью показывал себя нам, незнакомым людям.

 

Оставив доминиканскую проблему в ооновском небоскребе, пришел Федороенко и сразу же предложил тост за гения, которого даже щедрый на таланты советский народ рождает редко. Пока тост говорился и переводился, гений непроизвольно отодвигался от Федоренко, льня к стене. Я оказался рядом и смотрел сбоку и сзади на его череп, отделенный почти безбровой дугой от носа и глаз, на его мешковатый, тяжелый, видать отечественный фрак, непомерно широкий в плечах (должно быть, для свободы рук), и на скрещенные сзади ладони. Они были красные и широкие (кто-то сказал: как у сталевара), пальцы не то что толстые, но и не тонкие, шевелились. Он рдел и неподдельно смущался, а когда тост был произнесен, обнаружилось, что у него нет стакана, и стоявшая рядом американка передала ему свой, полуотпитый, и он поднял его, подержал и вернул гостье.

Теннеси Уильямс говорил ему, что не слышал ничего подобного. Представлялись дипломаты, а он опять прищуривался и улыбался смущенно, не зная языка и, видимо, не имея охоты разговаривать.

 

Потом подошел и мой черед познакомиться. Рихтер-таки достиг стенки и стоял, прислонившись к ней, с тарелкой, нахваливая пищу. Теперь я видел его спереди. Манишка была голубоватой, без всякого лоска, а белый галстук плохо завязан.

Я спросил, как показалась ему на этих гастролях, первых после 1960 года, Америка. «Милее и симпатичнее» - ответил он.

Помимо музыки, самое сильное его увлечение – живопись. Он ходит по нью-йоркским картинным галереям: Метрополитен-музей, Фрик-гэлери, Гугенхейм. Объяснил, что смотрит за раз лишь пять-шесть картин, зато основательно. Что больше всего нравится в Метрополитен? «Трудно сказать, там много хорошего… Но… Пожалуй, я вам отвечу – «Вид Толедо» Эль Греко. И «Титус» Рембранта там чудесный., ранний Рафаэль, Тициан».

Его антрепренерша Диза Арамовна объяснила, что и в отеле «Стэнхоуп» на Пятой авеню Рихтер остановился, потому что это напротив Метрополитен и рядом с думя другими галереями. Раза по три в день навещает их на полчаса.

 

Позднее, приехав с Сашей Дружининым в отель, на десятом этаже «Стенхоупа» мы застали нового Рихтера. Диза Арамовна собирала «Славочку» на пргулку. Славочка успел сбросить фрак и был в брюках и темно-синей, навыпуск, рубашке. Д.А. заставила его надеть летнее пальтецо, и теперь они разыскивали кепку.

За 50-летним Славочкой нужен был присмотр, как за ребенком. Пестрая спортивная кепка была наконец найдена на полу. И, водрузив ее на свой череп, Славочкак исчез в одиннадцатом часу вечера под слегка накрапывающем дождем…

На следующий день они уезжали в Кливленд. «Для всех мы уезжаем сегодня вечером», - пояснила нам накануне Д.А.

 

Приехав назавтра, чтобы вернуть вырезки из американских газет, которыми нас снабдила Диза Арамовна, мы поймали в холле отеля лишь Энтони, молодого, рыжего, говорящего по-русски англичанина, который присоединился к ним в Лондоне как переводчик. Он сообщил, что Рихтер «гуляет» и что Д.А. тоже где-то пропала. И лишь за час до отправления поезда мне удалось немного поговорить с Рихтером, пока Д.А. наливала ему апельсиновый сок из большой консервной банки. Без желания щегольнуть афоризмом, полуизвинительно, с той же улыбкой, сопровождавшейся мягким жестом руки, Рихтер разъяснил: «Мои интервью – мои концерты».

Ознакомившись с рецензиями, я сказал, что большинство критиков считает, что Рихтер снйчас более велик, чем когда-либо, но некоторые, например из «Нью-Йорк таймс», пишут, что это не тот Рихтер и даже вообще не Рихтер. Что он думает на этот счет?. Он ответил, что иногда выступает иногда более удачно, иногда менее удачно. Что сейчас он в лучшей форме, чем в первые американские гастроли. А вообще восприятие музыки индивидуально, зависит от настроения.

 

Я попросил его порекомендовать какие-либо из его американских записей, но Рихтер устыжено замахал руками. Записи, сделанные в прошлые гастроли (название фирмы он не помнил), - «это позор моей жизни».

«Я был болен, без моего разрешения они выпустили пять пластинок и продают до сих пор».

Д.А. подтвердила, что два-три года Рихтер больно переживал эти «отвратительные записи», но наше Министерство культуры не захотело «конфликтовать» с американцами.

Об Америке он вообще говорил хорошо. «Хорошие приятные люди, но ведь с плохими я и не собираюсь встречаться. Музыкальная аудитория похожа на нашу…»

 

Нужно было ехать. Чемоданы уже вынесли. Такси уже ждало внизу. Присели по русскому обычаю на дорогу. Напоследок Д.А. и Энтони искали мелкие купюры: четыре доллара горничной, четыре – еще кому-то, по два – лифтерам и т.д. Рихтер вынул пятидесятидолларовую бумажку и предложи не мелочиться – пусть сами разделят. Д.А. шикнула на него, он одумался – раздерутся.

Внизу, разменяв деньги у клерка, Д.А. раздавала чаевые. Славочка прощался с лифтерами за руку. Портье держал раскрытой дверцу такси. Усевшись в автомобиль, великий человек помахал мне рукой и, поворачиваясь лицом к заднему стеклу, снова махал, пока таксист выбирался на середину Пятой авеню, Д.А. тоже махала, и я, конечно, махал им вслед. Лишь англичанин Энтони не оборачивался, устав от русских провожаний.

 

Станислав КОНДРАШОВ,

«Известия» от 7 августа 1997 года.


 

1999

 

Наталья Журавлева

Мэтр

Записала Наталья Бойко. Опубликовано в газете «Вечерний клуб», 31.07.1999

 

Наталья Дмитриевна Журавлева, как и обещала, рассказывает нам сегодня о Рихтере. Одним поколением старше была сдружившая их московская интеллектуальная элита. Поэт Андрей Вознесенский в своем эссе «Мне четырнадцать лет», описывая традиционное собрание на даче Б. Л. Пастернака в Переделкине, упоминает как раз отца Журавлевой Дмитрия Николаевича: «великий чтец и камертон староарбатской элиты». Здесь же «сухим сиянием ума щурился крохотный, тишайший Генрих Густавович Нейгауз» (учитель Рихтера)... И вот, наконец, — «рассеянный Рихтер, Слава, самый молодой за столом, чуть смежал веки, дегустируя цвета и звуки». Примерно в это время, в первые послевоенные годы, и произошло знакомство юной Натальи Журавлевой с «дядей Славой» Рихтером. Ничем не омраченная дружба продлилась более полувека.

Панибратство на «вы»

Называть его Мэтром - это от меня пошло. Был 66-й год, мы репетировали с Анатолием Васильевичем Эфросом булгаковского «Мольера» в Театре Ленинского комсомола. А там все к Мольеру обращаются: «Мэтр, мэтр». И я как-то после репетиции пришла к Святославу Теофиловичу, и говорю: «Здравствуйте, Мэтр!..» Потом все стали его так звать. Очень удобно. Можно было даже «Мэтрчик» его называть. А с детства я всегда звала его «дядя Слава». Но не при чужих людях.

Меня же он всегда называл «Тутик» - это мое детское домашнее имя. Если же он обращался ко мне «Наташа» - я сразу понимала, что он сердится, и просила прощения даже еще не зная, за что. Он мне говорил «вы», потому что я не могла говорить ему «ты», а у хорошо воспитанных людей не принято обращаться на «ты» к тем, кто с ними на «вы», пусть они даже и моложе на 23 года - как я Святослава Теофиловича.

У меня еще были разные смешные прозвища, которые мне придумывал Святослав Теофилович. Например, Соня. Почему? Из «Дяди Вани»! В 70-м году он возвращался с гастролей из Японии, и я полетела к нему в Хабаровск. И всю обратную дорогу ухаживала за ним: кормила, смотрела, чтоб рубашки чистые были, гладила их. Он и говорит: «Вы за мной ходите, как Соня за дядей Ваней». И потом, в письмах, обращался - «Соня». А подписывался - «Ваш дядя Ваня». Или еще так, например, говорил: «Ну что, Соня, когда мы увидим небо в алмазах»?

Когда я стала помогать ему разбирать архив и отвечать на письма, у меня появилась кличка «Юдифь Алексеевна Водкина-Шлагбаум». Почему Юдифь? Ну вроде как красиво... Алексеевна - потому что в 66-м году родился мой племянник Алеша. Водкина - потому что выпить любила, не как пьяница, конечно, но все-таки. А Шлагбаум - просто так, для баловства, для веселья. Придумщик он был. Он разрешал мне вести себя довольно свободно, потому что не терпел жеманства, раболепства. Но и сам чувствовал себя со мной свободно. Мама моя даже возмущалась: «Как ты себя ведешь со Славой?!! Что за панибратство!» - «Ма-ам, но это же панибратство, которое он разрешает».

Простил

Не терпел халтуры - это было его ругательное слово. Если хотел выразить свое недовольство по отношению к чему-либо, называл это «халтурой». Выражал своего рода брезгливость. Я помню, он играл на панихиде по Стасику Нейгаузу и быстро ушел: не терпел гражданских панихид! И по себе запретил устраивать. Много раз повторял и Нине Львовне, и мне: «Если вы меня не послушаетесь, я вам буду являться». Он тогда с панихиды ушел домой, а я мучалась: как он там один? Прихожу к нему, посидели немножко. И я спрашиваю - просто чтобы что-то сказать:

- «Дядь Слав, вы на панихиде Шопена играли?»

- «Де!-Бю!-Сси!»

Я вся сжалась: все, думаю, этого он мне никогда не простит. А он после долгой паузы: «Только ВЫ можете спутать Шопена и Дебюсси!» Но простил...

Москва стоглавая

В Страстную пятницу мы обычно слушали баховские «Страсти по Матфею» в записи. Тяжелые зеленые шторы задернуты; никаких украшений, цветов, притушенный свет - ну, Страстная пятница же. А в Страстную субботу вечером всегда ездили или пешком шли в церковь. Крестный ход тогда был запрещен почти везде. Мы ходили к церкви в Брюсовом переулке, дожидались, пока из окошка доносилось «Христос воскресе!», потом уходили.

А в Коломенском был крестный ход. Однажды Святослав Теофилович всех нас туда повез. Помню, была и Елена Сергеевна Булгакова, «Маргарита», — он всегда ее только так называл, прямо так к ней и обращался. Очень ею восхищался. Так вот, в Коломенском - высокая-высокая лестница к храму. И когда начался крестный ход - белые платки, все со свечками - папа мой весь затрясся: «Смотри, смотри - «Хованщина», «Хованщина»»!

Я несколько раз гуляла со Святославом Теофиловичем - ну, это, конечно, адов был труд. Часов по шесть-семь гуляли - так он любил пешком ходить. Я все смеялась: «Мэтр, я иду уже не ногами, а только любящим сердцем!»

Он потрясающе знал всю Москву, очень любил ее церкви. Однажды показал церковь на Таганке, за Котельнической высоткой— ту, у которой в солженицынском «Круге первом» сидит ночью гэбэшник, помните? Любил маленькую белую церковь на Трифоновке; на Преображенке, на горочке - слева, если ехать из центра.

Папа рассказывал, как однажды на Пасху, в алтаре храма Святого Николая в Вешняках, один старенький священник, служивший среди других батюшек, все путался. И на него шипели потихоньку. А когда служба закончилась и стали подходить под благословение, Святослав Теофилович первым подошел к этому старичку. Он не выносил унижения - сразу начинал, наоборот, человека почитать

Домашний вернисаж

Вкус у него был высочайший. Живопись любил и знал потрясающе. Много картин в музеях никогда не смотрел. Пять - это максимум. А иногда - одну. Каждый раз выбирал, что именно будет смотреть. Вот, например, мы были в Вене.

- «Завтра пойдем в музей, в ваш зал».

- «Почему в «мой»»?

- «Угадайте»!

И вот мы в этом грандиозном музее; я знаю по книгам, что в нем и Рафаэль, и Тициан, и Рембрандт, и...

- «Тутик, опустите глаза! Не смотрите по сторонам! Не отвлекайтесь»! Держит за руку, ведет. Я не сопротивляюсь, гляжу только в пол. Наконец, останавливаемся.

- «Ну, смотрите»! Я поднимаю голову - Брейгель! И я понимаю, почему зал - «мой». Я ведь читаю со сцены Цветаеву, а у нас дома стоит открытка в рамке - репродукция с брейгелевского «Рождества Христова» - подарок папе от Марины Ивановны с надписью внизу: «Мое место и век. Дмитрию Николаевичу Журавлеву». Мы тогда посмотрели только Брейгеля. Долго смотрели. Потом Мэтр сказал: «Давайте выбирать, кто бы какую картину себе взял». Я выбрала «Несение Креста» - обожаю ее. А он сначала «Вавилонскую башню», а потом: «Нет, я, пожалуй, тоже «Несение Креста».

Когда в Москву привезли Мане, он меня позвал на выставку. Ходим врозь. Встретились у какой-то картины. Он начал мне тихонько высказывать свое впечатление, и вдруг: «Ой, простите, я вам, наверное, мешаю!» Боже, это он-то мне мешает...

А какие выставки он делал у себя дома! Например, подписных офортов Пикассо, которые сам художник ему и подарил на своем семидесятилетии.

А выставки Фалька устраивал, когда это имя еще и называть нельзя было. Дивные. Сам развешивал картины. Была выставка Шухаева (они очень дружили). Елены Ахвледиани. Кето Магалашвили. Димы Краснопевцева - две выставки. Диму в то время у нас знал лишь узкий-узкий круг ценителей. Потом, когда у него уже официальные выставки начались, Дима гордо говорил: «Да не нужны мне никакие выставки. Мои самые лучшие уже были. У Славы».

Для многих эти выставки становились открытием художников. Можно было приводить своих знакомых. Чем больше было народу - тем больше он радовался. Он и сам писал - пастелью. Много и, по-моему, очень хорошо. Но никогда с натуры. Только по памяти.

Оперные собрания

Какие бывали слушанья опер! Боже мой! В записи, конечно, но как все тщательно было подготовлено! Гостей очень обдуманно приглашали - именно тех, кому интересно, кому, как говорится, в коня корм (Рихтеровское выражение). Кто знал ноты - тем давали клавиры и партитуры. И еще Мэтр придумал одну вещь, чтоб легче было следить за содержанием: на аналойчике таком выставлял одну за другой заставки - белые листы бумаги, на которых он заранее крупно-крупно писал, что в данный момент происходит на сцене. А само либретто читалось вслух. Он просил медленно, внятно читать. «Чтоб запомнилось». У нас даже условие было: если я вдруг затороплюсь (а почти всегда я читала), Мэтр рукой себя по коленке начинал слегка, медленно похлопывать - и я сразу спохватывалась.

Самые разные оперы слушали. Моцартовского «Дон Жуана» и вагнеровского «Летучего голландца» с Фишером-Дискау, «Манон Леско» Пуччини с Марией Каллас, «Кавалера роз» Рихарда Штрауса. Самое последнее, что мы вот так слушали - все вагнеровское «Кольцо» под управлением Фуртвенгаера. И новой музыки много слушали - не в смысле модерной, а для нас новой. Например, Бриттена многие впервые так услышали - и «Поворот винта», и «Питера Грай-мса», и «Альберта Херринга». Или оперу Яначека «Катя Кабанова» — это по «Грозе» Островского. Невероятно интересно!

Волшебные горы

Я всегда получала от него то, что я называю подарками. Вот, например, Томас Манн - это мне от него подарок. И Платонов, и Стерн, и «Зибенкэз» Жана Поля Рихтера. Причем он ничего никогда не навязывал - просто начинал взахлеб рассказывать, а интонация такая: как, мол, вы этого не знаете???

Однажды в разговоре о Томасе Манне промелькнуло название «Волшебная гора».

- «Вы читали»? А я наглая девица была:

- «Да, читала. Это новелла, кажется...»

- «Что значит - новелла?! Как вам не стыдно!»

Всё! Вечером я уже читаю «Волшебную гору». Это был сказочный подарок.

А вот Фолкнера он совсем не знал - тут я смогла немножко отдарить. Ему очень понравились «Шум и ярость» и «Осквернитель праха». Однажды попросил: «Принесите мне «По ком звонит колокол» (я ему все уши прожужжала). Прочел: «Нет...» Я ужасно огорчилась за Хемингуэя.

У него были свои пристрастия: Чехов - «Поцелуй», «Холодная кровь», «Страх». Немногие даже помнят эти рассказы, а он их очень любил. Пьесы все, но особенно «Три сестры». Гоголя о-бо-жал! Толстого не очень любил, особенно «Воскресение». Пушкиным восхищался безмерно, всем, и прозой тоже. Боялся «Пиковой дамы»: «О, это опасная вещь!» Ну и, конечно, Пруст - он был так счастлив, когда до конца, целиком прочел «В поисках утраченного времени».

Триумф «Бесприданницы»

Благодаря своим заграничным гастролям Маэстро видал много замечательных фильмов гораздо раньше нас. Он рассказывал о них с восторгом. От него я впервые услышала о Феллини, о Джульетте Мазине. Например, подробно рассказал мне «Дорогу» - он изумительно это делал. И когда я потом смотрела картину, было чувство, что я ее уже видела. И «Орфея» Кокто с Жаном Марэ и Марией Казарес. Он восхищался Пазолини, Висконти, Марлоном Брандо, Жанной Моро, Роми Шнайдер, Трентиньяном. Смотреть фильм было для него очень серьезным занятием - всегда сопереживал происходящему, как ребенок.

А уж видео, кажется, вообще изобрели для Рихтера. Он привозил, привозил, привозил кассеты -и «угощал» близких тем, что сам любил. Помню, мы смотрели дома фильм по роману Жана Жене -очень хороший, с Жанной Моро. Но там было много откровенных сцен. И вот Мэтр мне заявляет:

- «Нет, я не могу это с вами смотреть - мне неловко».

- «Да ладно, дядь Слав, я уже большая девочка, смешно даже! Я уже замужем тащу лет!»

- «Ну, хорошо, — соглашается он, — только в «таких» местах я вам буду глаза закрывать».

Ну, идет-идет фильм, я уже понимаю, что вот-вот должно произойти. И тут теплая лапа мне на глаза - оп! И я сижу и думаю: «Ой, как здорово! Побольше бы «таких» мест...»

Кстати, знаете, какой его самый любимый фильм? «Бесприданница» с Алисовой, Кторовым, Пыжовой и Балихиным. Семнадцать раз видел!

Веселья

Очень любил собирать друзей. На балы или даже на маскарады. Это все шло из детства - мама его и тетя очень артистичные были. У них дома, в Одессе, всегда устраивались веселья. В Москве на моей памяти несколько было. Дивный бал в ноябре 1978 года. Мэтр сам всю программу составил. Там и сольные танцы были, и сам он играл, и Андрей Гаврилов, и пение, и скрипка. Накануне устроили генеральную репетицию, чтоб не нахалтурить, чтоб была «основа для вольной импровизации» (его слова). Стены «залы» в их квартире на Бронной украсили серебряной гофрированной фольгой - сразу стало похоже на какой-нибудь Зимний дворец. В его спальне - фонтан. Одна струйка, но такая красивая. И соловья записали на магнитофон - представляете, еще и соловей щелкал! В кабинете у него устроили восточный буфет, в спальне Нины Львовны - западный.

Начался бал звуком трубы. Восемь пар пошли полонезом. Святослав Теофилович мне - раз! - руку, и мы с ним - следом за всеми. Мэтр со всеми старался потанцевать. Бал был два вечера подряд. На второй пришла Софья Станиславовна Пилявская. Красавица. Мэтр ее очень любил. Она говорит мне своим низким голосом: «Ей, старой ведьме, на погост пора, а она по балам скачет!» - булгаковская фраза. Рихтер приглашает ее на мазурку. «Славочка, я не могу...» Потом ко мне обращается - я ведь ученица ей: «Что же это он меня на мазурку? На полонез надо было, полонезом бы я пошла...»

Мэтр с удовольствием вспоминал и про давние маскарады. Как однажды, например, Ростропович нарядился крокодилом; Митя Терехов, художник, принес живого петуха; а Зоя Богомолец-подруга еще с одесских времен - оделась цыганкой и всем гадала.

Самый знаменитый маскарад Святослава Теофиловича был на его 45-летие 20 марта 1960 года. Мы, помню, готовились дней семь, причем участвовало в подготовке множество людей. Невероятные костюмы были вовсе не обязательны - можно только «домино» и полумаску. Эти маски клеить, вырезать даже бабушку мою засадили. Служить ему все и всегда были готовы.

Из большой «залы» - это было еще в их старой квартире в Брюсовом - все вынесли, оставили только рояли. Народу было! Но поначалу все как-то жались по углам, робели. И тогда моя мама вдруг села к роялю и заиграла вальс. Это мама-то! Она - такая скромная, застенчивая - и чтоб при Рихтере заиграть. Но надо же было как-то начать. И уж дальше понеслось - дым коромыслом!

В самый разгар веселья раздается звонок и входит пара - дама в цилиндре и сером кринолине, таком летящем, роскошном, и господин во фраке, небольшой, довольно плотный, безумно элегантный. В масках, конечно. Они эффектно так прошлись по зале, а мы - э-э-э??? Кто это? Не узнаем! Мэтр счастлив был беспредельно. Так кто, вы думаете, это был? Елена Сергеевна Булгакова и Федор Михайлович Михальский - Филя из «Театрального романа»!

Один из последних маскарадов - встреча нового 1988 года. Без особенных костюмов - только детали. Ну, например, Саша, муж мой, был в венецианском берете с пером. А я - в кокошнике. Мэтр, конечно, себе очень интересный вид придумал. И лицо, и костюм - все было разрисовано такими абстрактными штуками а ля Леже. Танцевали, конечно, без конца, показывали «живые картины». Олег Каган, чудный скрипач, был Рембрандт, а Наташа Гутман, жена его, виолончелистка знаменитая, — Саския: она устроилась у него на коленях с поднятым бокалом. Помните? «Автопортрет с Саскией на коленях».

Мэтр обожал шарады. В одной разыгрывали не помню точно какое слово (кажется, «Горио») - Святослав Теофилович играл Бальзака, а народная артистка Панкова - тетя Таня, как я ее называла - играла дочь, или нет, возлюбленную его, то есть Бальзака. Мэтр сидел в таком халате, она у его ног на полу, а он, развалившись, говорил: «Ах, эти дочки... Что-то надо с ними придумать». Все валялись от хохота.

А однажды Рихтер пришел к нам на Пасху с художницей Еленой Ахвледиани. У нас всегда места было очень мало, вокруг накрытого стола стулья не помещались - и мы клали доску на табуретки. Святослав Теофилович с Еленой Дмитриевной изображали слово «Надсон» - «над» и «сон». Это выглядело так: на стульях доска, под ней лежит «спящий» Рихтер; а она ходила по доске «над» ним.

Полнолуние

Он очень любил вкусно поесть. Обожал картошку - во всех видах. Блины из тертой картошки - деруны - одно из самых любимых блюд. Вообще любил простую еду, которую можно быстро бросить в кастрюльку или на сковородку - и готово. Но в то же время - китайские яйца («гнилые») или устриц. Разные у него были вкусы, разные.

Мне много приходилось ему готовить. Он борщи мои любил, ботвинью. Пюре я научилась делать нежное-нежное, как ему нравилось. И еще компот из вишни - «только чтоб ки-и-ислый...»

Я обожала его кормить. Расскажу вам один эпизод - он до сих пор для меня какой-то особенный. Это было в 1967 году, мы жили тогда на их первой знаменитой даче, на Оке. Нина Львовна с Митей уехали в Москву, а мы остались до следующего утра, решили плыть до Серпухова на пароходике. В ту ночь было полнолуние. Святослав Теофилович учил инвенции Баха. И вот - луна висит над рекой, над нашим домом, а он наверху играет Баха. И эти инвенции звучат в тихом воздухе, невероятно плотном, насыщенном ароматами... А я ему нажарила картошки вареной, на постном масле, с луком, как он любит - полную сковородку. Сижу внизу на ступеньках. Луна. Бах. Благоухание. А я думаю: «Сейчас я буду его кормить...» Я теперь знаю - это было счастье. А тогда не очень-то и понимала.

Записала Наталья Бойко. Опубликовано в газете «Вечерний клуб», 31.07.1999